— Да что, Боря? Медленнее, — хмыкнул я. — А то щас слюнями захлебнешься.

— Короче, — он снова выдохнул. — Короче, если ты в Алма-Ату едешь… Короче… Я хочу тебя кое о чем попросить… Если тебе не сложно…

Я заметил, как руки старлея задрожали. Он тоже понял, что я вижу это, а потому сначала принялся растирать их о полы плащ-палатки, словно стараясь очистить от какой-то липкой, неприятной грязи. В конечном итоге он и вовсе спрятал руки в карманы бушлата.

— Понимаешь… Если б у меня возможность была, — очень несмело и неожиданно робко залепетал Муха каким-то непослушным, дрожащим голосом, — я б и сам съездил… Да вот как тут поедешь? Ты ж сам понимаешь… Короче…

— Боря, — добродушно прервал я, — чего случилось? Говори уж.

Муха будто бы испугался моих слов. Он на мгновение замер, спрятал глаза под козырек кепи. Выглядел он презабавно — ну точно школьник, что набедокурил, был пойман и все никак не может сознаться преподавателю, что нашалил именно он.

И Муха, решительный в бою, храбрый командир, прекрасно это понимал. Прекрасно понимал, что ему гораздо проще пойти под пули, чем… о чем-то попросить.

— Ай… да ладно, — Муха вдруг махнул рукой и собрался было уже уходить, — не бери в голову, Сань. Давай, до завтра.

— Боря, — окликнул я его, когда Муха уже собрался уйти.

Тот, уже повернувшись ко мне неширокой спиной, вдруг снова вздрогнул. Даже втянул голову в плечи.

— Чего ты хотел? — сказал я.

— Да ладно, Саш. Ничего, говорю ж. Я…

— Ты как пацан себя ведешь, — добродушно сказал я. — Здоровый лоб, командир. А мнешься, как школьник.

— Слушай, знаешь что… — Муха резко обернулся. Во взгляде его блеснуло раздражение.

Однако, заметив мою добрую улыбку, старлей вдруг замер. Замер без движения и округлил глаза. Все потому, что не было в моей улыбке ни насмешки, ни укора. Она выражала лишь то, что я на самом деле чувствовал сейчас — любопытство и желание помочь товарищу. Другу. Желание поддержать его в его беде.

Муха вздохнул.

— А… Зараза… — пробубнел он. — Прав ты, Саня. Че это я?

— Ну тогда выкладывай.

Муха приблизился. Заговорил, избегая моего взгляда.

— Короче… Короче, у меня в Алма-Ате живет сестра. Переехала сюда, когда ее муж в Афган перевелся. Он офицером был. Старшим лейтенантом.

— Был?

— Ага… — Муха с горечью сказал и засопел. — Погиб в начале войны. А она…

Внезапно старлей поднял на меня взгляд. И в его небольших, но широко раскрытых глазах я прочитал ту же самую горечь, что чувствовалась и в голосе.

— А она, — продолжал он, — она одна с ребенком осталась. Работает на текстильной фабрике. Тяжко ей одной, Саня. Очень тяжко. Родители наши на другом конце страны. В Мурманске. Да и старенькие они уже, чтобы ей помочь. Потому у нее никого, кроме меня, и нет.

Стараясь унять все еще беспокоившую его нервозность, Муха вновь достал сигарету. Закурил. Выпустил дым со странным клекотом.

— Я, когда служил на заставе, — вновь заговорил он, — я к ней нет-нет да и приезжал. Помогал, чем мог. Племянника моего, Димку, нянчал. А сейчас… Сейчас сам понимаешь. Нет возможности.

Муха на мгновение замолчал. Затянулся и выдохнул дым, не вынимая сигареты из губ. Добавил:

— Я ей писал постоянно. Да только… Только она мне не отвечает уже два месяца. Я… Короче…

Он осекся. Осекся так, будто не мог выдавить из глотки просившееся слово.

— Переживаешь? — догадался я.

— Мгм… — помедлив немного, согласился он.

— Значит, ты хочешь, чтобы я навестил ее? Так? — Я приподнял бровь.

— Ну… — Муха кашлянул. Прочистил горло. — Если тебе не сложно… Я бы хотел…

— Навещу, — я вздохнул. — А после напишу тебе, как она там.

Муха от таких моих слов будто бы снова вздрогнул. Вздрогнул и… уставился на меня не то что удивленными, а прямо-таки изумленными глазами. Казалось, он ожидал, что я стану над ним шутить. Укорять за «мягкотелость» или «перекладывание с больной головы на здоровую». Но я не стал. Лишь улыбнулся. И в улыбке этой не было ни намека на укор или насмешку. Лишь искреннее желание помочь товарищу. Поддержать его в его беде.

— Правда? — несколько удивленно спросил Муха, но потом осекся, отвел взгляд. Неловко, даже растерянно, посмотрел на меня из-под козырька. — С-спасибо, Саня.

— Нужно просто навестить? — вопросительно приподняв бровь, спросил я, видя, что Муха все еще мнется и будто бы хочет попросить меня еще о чем-то.

— Если… — Муха выдохнул так, будто бы наш с ним разговор напрочь лишил его всех сил, — если тебе не сложно, то и поговорить тоже. Ты парень с головой, Саша. А еще… Еще с душой. Умеешь слова подобрать. Не то что я…

Муха очень растерянно улыбнулся. Повторил:

— Не то что я… Только и могу, что глотку на солдат драть.

— Хорошо, — кивнул я. — Обязательно поговорю. Только ты мне адрес напиши. Куда идти-то?

— А! Щас! — Муха вдруг почему-то захлопал себе по карманам. Торопливо принялся искать в них что-нибудь.

— Да не торопись ты так, — рассмеялся я сдержанно, — не горит же. Я еще сам не знаю, когда мне ехать. Успеется еще. Сможешь еще ей и письмо написать. Хочешь, передам?

Муха, застывший без движения, вдруг тронул себя за лоб.

— Да действительно… Чего это я? — Он сконфуженно разулыбался. — Совсем уже голова не варит под конец дня… А про письмо, Саша, ты хорошо придумал. Обязательно напишу.

Внезапно Муха, постоянно прятавший от меня свой взгляд, заглянул мне в глаза. И я заметил, как в них, да и на его лице, — великое облегчение. Как бы в подтверждение этому, Муха легко вздохнул:

— Спасибо тебе, Саня. Спасибо, что согласился помочь.

— Обращайся, командир, — ответил я. — И не стесняйся, если что.

Сегодня было прохладно и зябко. Кишлак, что развернулся под крепостью Хараз-Кала, а вместе с ним и оброшенные сельскохозяйственные поля, тонули в тумане. Низкое, подернутое ровной серой дымкой облаков небо то и дело срывалось на неприятный, мелкий дождь.

В крепости уже кипела жизнь. Дозоры уходили на дальние посты, часовые занимали свои позиции. Кто-то из командиров построил свой взвод и натужно, с надрывом, орал на бойцов.

Но нас зычные звуки его голоса не волновали. Сейчас ровный, спокойный рокот двигателя «Шишиги» звучал для нас гораздо громче любого злобного крика.

Провожать меня вышли не все. Кто-то спал после очередного дежурства. Кто-то просто стыдился открытых эмоций. И я прекрасно понимал этих ребят. И даже и не думал держать на кого бы то ни было зла.

— Ну, не подведи, товарищ прапорщик, — улыбнулся мне мехвод Махоркин.

Было еще рано, но он уже умудрился вымазать свою улыбчивую физиономию моторным маслом. — Не посрами честь нашего взвода там, в Алма-Ате.

— А думаешь, посрамлю? — хитровато улыбнулся я.

Немногочисленные бойцы, что вышли меня проводить, сдержанно, даже сдавленно, рассмеялись.

— Нет, конечно не думаю, Саня, — добродушно покачал он головой. — Знаю — ты не оплошаешь.

С этими словами он кинулся было обниматься, но опешил и стеснительно протянул мне грязноватую пятерню.

— Да иди ты сюда, сурок моторный, — рассмеялся я и заключил мехвода в крепкие объятия.

Раздались гулкие, трескучие хлопки, с которыми мы похлопали друг друга по спинам.

— На, вот, Саня, — приблизился добродушный Глебов, — на дорожку тебе почитать.

Наводчик передал мне небольшую книжицу. «Остров сокровищ», прочел я на обложке.

— Чтобы короче был путь, — пояснил Глебов со спокойной улыбкой сильного и сознательного человека.

— Спасибо, Арсений. Будет, — я ответил ему не менее спокойной улыбкой.

— Ну… Это… — пробурчал Пчеловодов, неловко протискиваясь между Махоркиным и Глебовым. — Спасибо, Саня. И прощай. Удачи тебе.

— А за что, спасибо-то? — удивился я.

На угрюмом лице Пчеловодова вдруг расцвела улыбка:

— Что мозги нам всем вправил. И мне, и Бычку, и Смыкало. А еще, — он снова посерьезнел. — Что про парней до последнего не забывал. Даже когда…