Муха осекся, но быстро поправился:

… — шестнадцати человек, включая меня, выполняет боевую задачу по охране и обороне захваченной колонны противника и прилегающей местности.

Бойцы спецгруппы стояли неподвижно. На миг старшему лейтенанту показалось, что это и не люди вовсе. Что это какие-то миражи, навеянные туманом. Что они вот-вот исчезнут, развеются. Что от них вот-вот не останется и следа.

— Задача выполняется, — продолжил он. — В ходе боестолкновения с превосходящими силами противника вверенное мне подразделение уничтожило автоколонну из пяти единиц техники. А также уничтожило личный состав противника. Были захвачены трофеи: стрелковое вооружение, боеприпасы, документация. Все они зафиксированы и подготовлены к осмотру. В ходе исполнения боевой задачи нами захвачен один пленный. Также в ходе вынужденной спасательной операции спасён, а вернее спасена, местная жительница. Несовершеннолетняя.

Мухе показалось, что Наливкин как-то странно пошевелился. Будто бы сделал такое движение, что хочет убрать руки с автомата, висевшего у него на груди, и скрестить руки. Однако он ничего не сделал. Муха почувствовал странное, мимолётное, как выдох, облегчение. Но всё равно не смог расслабиться. Не смог отпустить собственное напряжение, сковывающее всё тело в предвкушении дальнейших… горьких событий.

— Посторонние лица в расположении взвода отсутствуют, — проговорил Муха и сделал небольшую паузу. Потом спросил: — Разрешите продолжить выполнение задачи?

В ущелье повисла тишина. Тишина почти столь же густая, как и туман, лежавший на дне ущелья.

— Разрешаю, — прозвучал наконец низкий, несколько трубный голос майора.

Только после этого группа из недвижимых статуй превратилась в нормальных людей. Они зашевелились. Забряцали оружием. Кто-то кашлянул. Бойцы устало побрели к БТРам.

Муха и Геворкадзе направились им навстречу, но дальше границы, что очертили края брони их БТР, не зашли.

— Ну здравствуй, старший лейтенант, — несколько насмешливо поздоровался майор Наливкин. Ну что? Всё воюете?

Мухе не понравился панибратский тон майора. А шутки он и вовсе не оценил. Впрочем, Наливкин быстро это заметил и нахмурился.

— Здравия желаю, товарищ майор, — суховато ответил Муха. Протянул протянутую Наливкиным могучую пятерню.

Поздоровался так же и с остальными офицерами: близнецами-лейтенантами из «Каскада», а также особистами и старшиной Черепановым.

Черепанов угрюмо уставился на разрушенную колонну. Поджав губы, засопел.

Особистов, к слову, оказалось трое. Однако знал Муха только одного — капитана Тюрина, который несколько раз наведывался к ним в мангруппу, расследуя дисциплинарные нарушения солдат. С остальными — невысоким и чернявым таджиком Шариповым и рослым, светловолосым Орловым, — он знаком не был.

— Значит так, — начал Наливкин, когда неформальное знакомство закончилось, а Черепанов повёл своих погранцов занимать оборону вместе с парнями Мухи. — Думается мне, товарищи офицеры особого отдела немедля примутся за осмотр вещественных улик и документов.

С этими словами Наливкин глянул на троицу особистов. Муха почему-то ожидал, что те все разом потемнеют лицами. Однако потемнел только Орлов.

— А мы с тобой, — Наливкин понизил голос, — потолкуем кое о чём.

— Знаете, товарищ майор, — вдруг подал голос Орлов.

Голос оказался сильным, командирским. Зычным. Муха даже внутренне от него вздрогнул.

— Знаете, товарищ майор, — мне бы хотелось в первую очередь начать с допроса личного состава. Пока, так сказать, память у них ещё свежа.

— Думаю, пока вы занимаетесь трофеями, протухнуть она не успеет, — кисловато пошутил Наливкин.

Шарипов и Тюрин переглянулись. Взгляд Орлова недобро, а ещё очень упрямо блеснул.

— Вынужден настаивать, — ответил Орлов. — А начать я хочу с вашего замкомвзвода. Скажите, где тут старший сержант Селихов?

Воронья скала. Ночь. До прибытия специальной группы в лагерь пограничников остается около пяти часов.

— Я служу Мирзак-хану, сыну Атауллы! — продолжал душман, назвавшийся Абубакаром.

Дух весь сжался, стараясь прикрыться от направленных в него стволов автоматов руками. Кроме того, он постоянно прятал от нас лицо, так, будто бы не хотел смотреть, что на него указывают оружием.

— Где остальные? Где твой отряд? — спросил я холодно.

Абубакар принялся заикаться. Бормотать что-то себе под нос.

— Я не понимать! Я давно не говорю русский языка! Я не понимать что…

Алим бросил ему что-то на пушту. Душман торопливо ответил. Добавил по-русски:

— Я уже не с ними! Я ушел! От Мирзак-хана много кто ушел! Много кто еще хочет уходить! Сейчас у него плохо!

Мы с Алимом переглянулись.

— Дезертир, что ли? — недоверчиво спросил Алим.

— Почему ты ушел? — вместо ответа Канджиеву, строго спросил я у душмана.

— А-а-а-а? — сломавшимся голосом вопросил Абубакар. — Я вам все говорить! Говорить все, что захотите! Только не надо убивать! Не надо стрелять!

— Говорю, почему ты, — четко выговаривая каждое слово, принялся спрашивать я, — почему ты ушел от Мирзак-хана?

— Не надо убивать! — попрежнему пряча лицо от автоматов, повторил Абубакар.

Я поджал губы. Потом опустил ствол своего АК. Пронаблюдав за мной, то же самое проделал и Алим.

Абубакар еще пару мгновений сидел, показав нам свои отчетливо подрагивавшие руки. Потом, наконец, заметил, что оружие опущено. Глаза его испуганно забегали. В следующий момент он будто бы очнулся:

— Спасибо! Спасибо, добрые господины! Спасибо что…

— Отвечай на вопрос, — жестко перебил его я.

Абубакар замолчал, но рта не закрыл. Попискивая и пыхтя от страха, уставился на меня перепуганным чуть не до смерти взглядом. Страх, который просто светился в его выделявшихся в темноте, широко раскрытых глазах, буквально плясал у духа на радужках.

— Мирзак-хан привел горы свой дочка! Хотел свадьба с уважаемым Халим-Бабой! Халим-Баба говорил — нет девочка, нет свадьба! Халим-Баба говорил, дает три дня, чтобы найти девочка! А как ее найти, когда девочка нет⁈

— Саш, ты понял, че он бормочет? — спросил Алим холодно. — Я — ничерта. Хотя вроде и по-русски говорит. Эй ты! Отвечай яснее на поставленный вопрос! Ни то…

Абубакар снова втиснулся в скалу от страха, едва Алим поднял голос. Я остановил Канджиева жестом.

— Спроси его на пушту, что да как, Алим. Нету у нас времени на долгие расспросы.

Алим спросил. Абубакар отвечал все таким же торопливым, возбужденным голосом. Да говорил так быстро, что аж запыхался.

— Он говорит, — внимательно выслушав душмана, сказал Алим — что этот Мирзак приказал ему найти девочку. Махваш, то есть. Велел справиться с задачей за три дня. Иначе этот Халим-Баба свадьбу отменит. Ну а он…

— А он не справился, — догадался я. — И до конца третьего дня убежал, чтоб на орехи от своего командира не получить.

— Вроде того, — Алим совершенно буднично покивал и пожал плечами. — А теперь на нас наткнулся.

— Вы… Вы ищите Мирзак? — обращаясь ни к Алиму, а ко мне, с какой-то надеждой в голосе пролепетал Абубакар. — Я могу рассказать все! Сколько у него люди! Сколько у него патроны! Где он отдыхает! Все могу! Только не убейте! Не стреляйте! Я хочу уходить!

Мы с Алимом молчали. Холодно смотрели на Абубакара.

— Клянусь Аллахом! Клянусь всевышним, что когда буду живой, то никогда больше не воевать! Никогда больше в горы не ходить! — продолжал молить Абубакар. — Буду жить спокойный! Буду каменьщик! Буду как раньше!

Абубакар подался вперед, сделал такой жест, будто бы хочет потрогать меня за голенище, но быстро одернул руку, когда я отступил.

— Буду как раньше, — положив пятерню на грудь, клялся он, — буду рабочий! Я ж был рабочий! Был в Кабуле! Там с шурави стройку делал! Много стройку! А потом война! Потом нечего было есть! Надо было идти на войну, чтобы было есть!