Сначала Стоун пытался спрашивать, зачем это нужно. Селихов не отвечал. Просто пропускал вопросы Уильяма мимо ушей.

— А если по твоему «следу из хлебных крошек», — вспомнил Стоун старую сказку, — нас найдут не твои товарищи, а, как вы их называете, душманы? Что будет тогда, а?

— «Удача любит смелых», — невозмутимо ответил Селихов. — Разве нет? А, Стоун?

Теперь не ответил Уильям.

Они шли дальше.

Стоун в очередной раз оглянулся. По пути он оглядывался часто. И все чаще молчал.

Стоун посмотрел на Селихова. Встретился с его взглядом. Со странным, на редкость странным взглядом. Взглядом, что вызывал у Стоуна неприятные ощущения где-то глубоко внутри.

Этот парень был молод. Не старше девятнадцати, ну, может, двадцати лет, хотя смотрел так, как смотрит умудренный опытом оперативник, крутящий информатора так, как ему вздумается.

Парень был худощав. Однако Стоун уже испытал на себе, как тяжела могла быть его рука. Сейчас, прямо в этот момент, он видел, с каким трудом Селихову дается каждый шаг. Но ноги бойца не дрожали от усталости. Стоуну было ясно как день — за этим шагом обязательно последует новый. И эта неочевидная, странная очевидность навевала другие, гораздо более мрачные мысли:

«Он пришел за мной сюда, к логову Мирзака, — несколько удивленно думал Стоун, — пришел практически один. Натравил одних бандитов на других. И все это только потому, что я застрелил его друга?»

Стоун предпочел не продолжать эту мысль логически. Не продолжать, потому что в конечном итоге можно было бы прийти к очень неутешительным выводам. Например к таким, что так просто убежать от этого странного парня ему не удастся. Что Селихов достанет его везде, куда бы Уильям ни попытался спрятаться.

Однако Стоун был оптимистом.

У него были мысли попытаться сбежать уже давно. Еще на привале, когда они подошли к раненому товарищу Селихова. Однако здравый смысл подсказал ему, что в лоб противостоять человеку, решившемуся пойти против двух банд разом, лучше не стоит.

И эта здравая мысль очень сильно раздражала Стоуна. Заставляла его, хоть американец и не сильно того хотел, подковырнуть Селихова хотя бы словесно. Хотя бы дурацкими шутками подорвать чувство собственного достоинства. Почувствовать хоть какой-то контроль над ситуацией. Хоть какое-то личное превосходство.

Когда не получилось и это, настроение Стоуна, и так откровенно паршивое, ухудшилось еще сильнее.

Когда они поднимались по склону, когда Селихов нес своего товарища на плечах, Стоуну несколько раз приходила дурная мысль — броситься на Селихова. Столкнуть его с горы, пока руки советского солдата заняты, а сам он несет полумертвого товарища.

Желание было столь сильно, что в порыве эмоций Стоун несколько раз оборачивался, чтобы напасть. Ему казалось, что вот-вот он совершит задуманное.

Но каждый раз он встречался с его взглядом. И порыв к борьбе превращался в невинное движение — обычный полуоборот корпуса. Движение, подходившее больше не опытному агенту ЦРУ, а ребенку, боящемуся оторваться достаточно далеко от неусыпно следящего за ним отца.

И каждый раз это задевало самолюбие Стоуна.

Однако больше всего на свете Стоун привык прислушиваться к двум вещам: гласу рассудка и инстинкту самосохранения. И если первый твердил лишний раз не дергаться, то второй просто кричал об опасности.

Стоун послушался их и в этот раз. Не стал ничего предпринимать.

Понимал он так же и то, что в одиночку ему вряд ли выбраться живым.

Время упущено. Спустись он вниз, к той расщелине, наверняка наткнется на повстанцев, которые могли догадаться, куда он хочет пойти. Впрочем, он мог нарваться на них и случайно. И не известно, что хуже: попасть к бандитам или же в лапы КГБ.

Тогда Стоун принял единственное, как ему казалось, наиболее верное решение в данной ситуации.

«Мы с тобой сейчас в одной лодке, Селихов, — подумал Уильям, — совершенно точно в одной. Так почему бы мне не использовать тебя? Почему бы не спастись с твоей помощью? А потом — импровизировать. Дождаться удачного момента и сделать следующий ход. Но ход продуманный и хитрый. А еще — очень точный».

Ведь, как правильно заметил Селихов: «Удача любит смелых». И Стоун не раз на собственной шкуре убедился в правдивости девиза морской пехоты США, которой в молодости отдал немало лет. Убедился в тяжелых боях внутри джунглей Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.

— Вон туда, — из собственных мыслей Стоуна вырвал голос Селихова. Голос холодный, полный не терпящего неподчинения тона. — Идем туда. Там сделаем привал.

Мы вышли к укрытию не сразу.

Сначала склон стал чуть положе, и под ногами начали попадаться камни — слишком правильной формы, чтобы родиться таковыми на этой горе. К ним, к этим грубым «кирпичам», явно приложил руку человек.

Потом я разглядел в сером, все еще стоявшем тут тумане контур, напоминавший сломанную челюсть гиганта: остатки стены из темного, почти черного плитняка.

«Караван-сарай», — мелькнуло у меня в голове.

— Вон туда, — сказал я американцу, — идем туда. Там сделаем привал.

К моему удивлению, которого я, впрочем, как обычно не выдал, Стоун не стал спорить. Он даже никак не прокомментировал мое решение. А лишь послушно повернул в сторону каменных зубцов.

Признаюсь, это меня насторожило.

Место, в которое мы пришли, не было укрытием. Скорее — это скелет, оставшийся от него.

От времени и, может, от снарядов, что разрывались здесь в какую-нибудь из старинных войн, строение развалилось на груды щебня, камней и кирпичей. От него остались только фундамент и несколько уцелевших углов. Да и то отличить их от скал можно было лишь тогда, когда подойдешь достаточно близко.

У руин не было крыши. Главный зал провалился, будто гигантский кулак ударил сверху, обнажив низкие, похожие на склеп ячейки под остатками сводов. Внутри было ветрено. Ветер выл в руинах, облизывал древние, изъеденные дождем камни.

И все же какую-никакую крышу мы нашли — зашли под свод узкого коридора, некогда, видимо, бывшего лестницей в подвал.

Вход вниз, заваленный камнями и засыпанный глиной, оказался более-менее ровным, чтобы здесь можно было уложить Алима и разместиться самим.

Сквозняка здесь не было. Воздух стоял неподвижный, густой, пропахший пылью веков, сухой глиной и чем-то кисловатым — может, пометом летучих мышей, а может, и тлением самой истории.

Я помог Алиму устроиться под самым надежным, на самом ровном месте. Он молча осматривался взглядом воспаленными глазами. Стоун, сбросив с плеч вещмешки, сел на камень. Отдышался после подъема. Его взгляд скользнул по выщербленным стенам, по узкой бойнице, превращенной временем в бесформенную дыру.

— Уютненько, — хрипло заметил американец, потирая запястья, перетянутые веревкой. — Прямо как дома. Только фрески облупились.

Я не ответил. Уже оценивал позицию глазами не гостя, а хозяина, которому предстоит здесь отбиваться.

Руины были хороши. С тактической точки зрения. Подвал давал защиту от настильного огня. Груды камней вокруг позволяли сменить позицию, не подставляясь. А главное — подходы. С востока, где зиял когда-то вход, склон был чист, как стол. Никто не подкрадется незамеченным. С запада нависала полуразрушенная башенка, из-под которой тянулась вниз, в туман, едва заметная тропка — путь для отхода, если слишком сильно прижмет.

Я прошелся вдоль щели в стене, погладил ладонью шершавый камень. Под пальцами неровно выступили какие-то знаки, выбитые давным-давно — то ли письмена, то ли метки каменотесов. Ветер, что завывал в проломах, поднял древнюю пыль. Сегодня он здесь, а завтра уйдет выть в другом ущелье.

Я отломил кусок потрескавшейся глиняной штукатурки, размял в пальцах. Он рассыпался, превратившись в тот самый желтоватый прах, что лежал повсюду. «Призрак каравана», — подумал я.

Здесь когда-то пили чай, торговались, прятались от разбойников. Теперь прятались и мы. От других разбойников. Разбойников, которые по сути своей мало чем отличались от тех, древних.