— «Верба-1», на связь, — строго и даже требовательно вызвал Муха. — Это «Ветер-1», прием.
Он прислушался к шуму статических помех.
Стрелковый бой, завязавшийся где-то в горах, длился не больше десяти минут. Вот только треск стоял такой, что сразу стало ясно — это не легкая, ленивая стычка, какие бывают, когда наши нарываются на разъезды и дозорных противника. Это настоящий, высокоинтенсивный бой. Бой, закончившийся почти так же быстро, как и начавшийся. Но самое главное — никто наверняка не мог сказать, что это вообще было.
— Не отвечают, сука, — предприняв еще несколько пустых попыток выйти на связь, проговорил Муха.
— Скорее всего, горы, — робко проговорил Кулябов и шмыгнул носом. — Мы на самом дне ущелья. Сигнал не проходит.
— Может, горы, — согласился я, — а может, связываться уже не с кем.
Кулябов растерянно улыбнулся.
— Ну ты и пессимист, товарищ сержант, — проговорил Кулябов, — вся эта стрекотня… Это ж всё что угодно может быть.
— Я реалист, — бросил я, задумавшись.
— Продолжать попытки, — Муха вернул Кулябову гарнитуру, чем, по всей видимости, немало расстроил бойца.
Потом, вслед за мной, спрыгнул с брони. Под робкие попытки радиотелефониста, оставшегося на БТР, связаться со спецгруппой, сказал:
— Хреновое у меня предчувствие, Саша. Очень хреновое.
— У меня не лучше, — ответил я суховато.
— Думаешь, они попали в переделку?
— Я ничего не думаю, Боря. Сейчас выводов никаких не сделать.
Муха достал сигарету. Закурил.
— Это может быть стычка между душманскими группировками, — сказал я. — А то, что группа на связь не выходит… Вполне вероятно, что и правда горы блокируют сигнал. Командир, они что-нибудь упоминали о том, по какой дороге пойдут? Где у них точка эвакуации?
— Ничего, — покачал головой Муха. — Насколько я понял, это всё информация ихняя внутренняя.
Муха выругался матом. Потом добавил:
— Ни черта непонятно, что вообще происходит.
— Тогда нужно разобраться, — сказал я.
Муха, видимо, подхвативший ход моих мыслей, поднял голову и уставился на скалистую вершину горы, что нависла над нами. Потом перевел взгляд на противоположный склон, не такой зыбкий у основания и не такой скалистый у верхушки.
— Я возьму отделение Самсонова и Кулябу, — сказал я. — Попробуем забраться где повыше и попытаемся выйти с ними на связь.
Муха, всё еще смотревший вверх на гору, прищурился от ветра. Поджал губы и коротко покивал.
— Добро, Саня. Давай только быстро. На всё про всё у тебя двадцать минут. Я займу оборону тут, в ущелье. Буду приглядывать за вами снизу.
— Приглядывай, — кивнул я и улыбнулся. Потом снова кивнул, но уже на ишака, которого Самсонов окрестил Гошенькой. — И за ним тоже приглядывай. А то вон, снова в нос колонны идет.
— А зараза… — Муха засуетился. — Геворкадзе, Митин! Не пускайте ишака! Не видите? Снова в нос идет! Как-как⁈ Подманите его чем-нибудь! Пускай уже отвалит!
— Горы, скалы… У меня вот где уже эти скалы! — сказал Куляба, поправляя подсумок с рацией и одновременно делая характерный жест у горла.
— Так ты ж почти постоянно под броней сидишь, — с хитроватым укором заметил Пчеловеев, окрикивая радиотелефониста, поднимавшемуся в середине нашей цепочки. — Когда это тебе горы успели надоесть?
Склон был достаточно крутой, без троп. Пробираться приходилось прямо по камням и осыпям. Иногда шли в крутой подъем, наблюдая, чтобы не соскользнуть вниз. Иногда приходилось карабкаться чуть не на четвереньках, хватаясь за холодные камни, жесткую и суровую горную траву или цепкие корни редких, низкорослых деревьев.
Таким макаром мы поднялись уже достаточно высоко. Отсюда БТРы внизу казались детскими игрушками, которые старательный ребенок аккуратно поставил в линию. Бойцы-пограничники же — никем иным, как муравьями, копошившимися рядом с ними.
— Так ты б на моем месте посидел в командирской машине, — обиделся Куляба. — Знаешь, какие там сквозняки бывают? Думаешь, где я простудился⁈
Я поднимался первым, ища наиболее простой путь. Следом шел Самсонов. За ним Куляба с Матовым и замыкал цепочку Пчеловеев.
— А этот особист еще? — продолжал ныть Куляба, шмыгая носом. — Я ему говорю: товарищ капитан! У меня свое дело! У меня рация! И что ты думаешь? Нет, мол, говорит. Иди таскай автоматы. Ну и что было делать⁈ Я и таскал! Думаешь, где я простудился?
Куляба говорил достаточно громко, но порывистый, холодный ветер то и дело приглушал его слова. Заставлял глотать их, становиться приглушенными, звучащими будто бы из-за стены.
— Так где же? — хмыкнул Пчеловеев. — В БТРе или когда автоматы таскал?
Кулябов ему ничего не ответил. Только обернулся и уставился на Тоху недовольным взглядом.
— Кончай ты уже жаловаться. Заколебал… — не выдержал Самсонов. — Без тебя тошно. И ноешь, и ноешь. Думаешь, остальным тут, в этих гиблых местах нравится? Вон, еще трех нет, а уже на ощупь пробираемся. Еще чуть-чуть — и ни черта не будет видно!
— Именно поэтому, — сказал я строго, — надо пошевеливаться. По темноте назад не спустимся. Так что, отставить разговоры.
Поднявшись еще метров на семь, я рассудил, что мы оказались на достаточной высоте. Кроме того, подвернулось удачное место — слоистая сланцевая плита над большой осыпью.
Борясь с усилившимся тут ветром, мы пробрались к плите, и Куляба принялся развертывать рацию.
— Так и что думаете? — закуривая, спросил Самсонов, пока радиотелефонист Кулябов раскладывал длинную антенну рации. — Наши это были? Или что? Или, может, правда, какие душманы между собой сцепились?
— Могли и душманы, — несколько несмело проговорил Матовой, обходя Самсонова, чтобы уберечься от табачного дыма, который ветер погнал в его сторону. — Когда они все из пещер разбежались, вполне могли сформироваться разные враждующие группировки. Дерутся теперь за еду, патроны и другие припасы. Так что, я думаю, паниковать рано.
Матовой хоть и начал неуверенно, но с каждым словом речь его приобретала всё более менторский тон. Скромный и не очень общительный Сергей, казалось, радовался тому, что его слушают.
— А кто паникует? — спросил Самсонов, покосившись на Матового. — Никто тут не паникует. Но стрельба была? Была. Стрелять могли в наших? В наших. Надо разобраться.
Самсонов же, напротив, казалось, влился в коллектив после событий со штурмом колонны. Я чувствовал, что сержант, пусть и устал, но пребывает в приподнятом расположении духа. Чувствует себя своим и среди своих. Это было хорошо.
— Стрелять могли вообще в другом месте, — заметил Пчеловеев. — Может быть, на «Вертушке». Тут горы, громкие звуки разлетаются далеко.
— Ну вообще-то, — начал Матовой, ковыряя камешек какой-то палочкой, — всё совсем наоборот. На высоте воздух разреженный. Звуку негде распространяться. Да и стрельба была слышна с запада. А «Вертушка» находится на севере.
— Всё-то ты знаешь, городской, — недовольно буркнул Пчеловеев. — Не то что мы, простые деревенские парни.
Сергей будто бы расстроился, услышав замечание Пчеловеева, но его почти сразу, совершенно внезапно для всех, поддержал Самсонов:
— Сергей дело говорит. На западе. И если мы слышали стрельбу, значит, это не так и далеко.
— А ты, товарищ сержант, — с укором посмотрел на него Пчеловеев, — я смотрю, хочешь в разведгруппе пойти? Особистов искать?
— Надо будет, — строго сказал ему Самсонов, а потом вдруг глянул на меня. — Пойдем. Мы своих не бросаем.
Во взгляде его я заметил странные, забегавшие там огоньки. Такие, которые бывают, когда ребенок смотрит на любимого футболиста, которого увидел живьем.
«Ох, не того ты себе кумира выбрал, дружок, — подумал я с ухмылкой, — совсем не того».
— «Верба-1», — наконец заговорил Кулябов, — это «Ветер-1», на связь. Повторяю: это «Ветер-1», ответьте.
Некоторое время Кулябов вхолостую вызывал спецгруппу. То и дело прикладывался к гарнитуре, менял какие-то настройки. Щелкал кнопкой. Вот только ответом ему постоянно было шипение статики.
