— Майор Гросс — не простой мужик. Младшие офицеры как огня его боятся, хоть этого и не показывают. Знаешь почему?

— Нет, Боря. Не знаю.

— Потому что он с легкостью может загубить офицерскую карьеру, если посчитает, что ты провинился. Ну или, если решит, что ты не на своем месте, — Муха понизил голос. Заговорщически подался ко мне. — И такое бывало раньше. Не раз и не два. Об одном случае я слышал. Другой — видел собственными глазами.

— Вот как? — Я хмыкнул. — И что же тогда произошло?

Муха немного помедлил. Вздохнул, как бы размышляя, стоит ему рассказывать или же лучше промолчать. Однако, судя по тому, что старлей раскрыл рот, рассказать он все же решился:

— Я ведь тут, командиром разведвзвода, служу не так и давно. До меня другой парень был. Никитой Гуровым звали. Сам я лично с ним знаком не был, но мужики в офицерской курилке рассказывали, что был Никита храбрым, решительным командиром. — Муха замолчал, и его лицо потемнело. — Вот только к рюмке прикладывался сильно. Запил спустя месяц после заступления на должность.

— А что потом?

— А потом, — Муха снова вздохнул. — Потом Гросс позвал его к себе. На разговор. Разговор этот был, как говорят, достаточно долгим. А после, спустя две недели, старшего лейтенанта Гурова перевели в тыл с повышением в звании. Сделался он капитаном. Говорят, получил должность начальника продовольственного склада.

— Звучит не так уж плохо, — приподнял я бровь вопросительно.

— Это только на первый взгляд, — буркнул Муха. — Потому как потом весточка пришла. Через четыре месяца после перевода Гуров умер. Вроде как напился до беспамятства, и то ли в пруду утонул, то ли в речке какой. Тут уж подробностей я не знаю.

— Значит, не выдержал мирной службы, — догадался я, покивав.

— Не выдержал. Он же себя здесь, под пулями и минами, нашел. Боевой командир, не тыловой. Пусть и пил, но службе это не мешало.

— Думается мне, — я нахмурился. — Что Гросс поспособствовал его переводу отнюдь не за пьянство.

— И правильно думается, — покивал Муха. — Потому как Гуров, что называется, был очень самостоятельным парнем. В бою — волевым. Часто шел на риск, пусть не всегда и оправданный. И Гросс, по всей видимости, посчитал его манеру командовать… неправильной, что ли.

Мы несознательно обернулись на грохот и чей-то злой оклик. Это прапорщик ругался на солдат, тащивших куда-то ящики, полные цинков с патронами. А все потому, что один из погранцов спотыкнулся и уронил ящик себе на ноги. Прапорщик не стеснялся в выражениях, пока несчастный, перепуганный боец прыгал на одной ноге, одновременно ощупывая пострадавшую стопу.

— Был и другой случай, — обернулся ко мне Муха, когда потерял интерес к словесной экзекуции, которую прапорщик устраивал пострадавшему бойцу. — Но уже со старлеем одним. Командиром нашего взвода матобеспечения. Это уже при мне было. Зовут того парня Дима Кравец. Он сынок какого-то полковника из штаба округа. «Воевал» тут, у нас. Карьеру себе делал.

— А где вестовой? — спросил я у Мухи, — а то мы тут лясы точим, а злой Гросс, видимо, ждет.

На лице Мухи вдруг, на краткий миг, отразился какой-то полускрытый страх. Однако старлей достаточно быстро с ним справился. Взял себя в руки. Посерьезнел.

— Нету вестового. Гросс меня к себе вызвал и велел тебя отправить к нему, — сказал он.

— Ну тогда пойду, — ответил я. — Невежливо заставлять ждать целого майора. А эту историю ты мне как-нибудь в другой раз расскажешь.

— Саша, — Муха снова понизил голос. — Я знаю — ты парень сознательный. Но сейчас у меня такое чувство, что ты не совсем понимаешь, что же происходит.

— Ты намекаешь на то, что Гросс зовет меня к себе, — спокойно проговорил я, — потому что что-то узнал о событиях на Катта-Дуван?

Командир разведвзвода опустил взгляд. Несколько мгновений помолчал в нерешительности.

— Я не знаю. Но точно понимаю одно — тебе нужно оставаться начеку.

— Я всегда начеку, Боря.

Муха покивал. Но во взгляде его висело отчетливое сомнение.

— Если не занят, — вздохнул я. — Пойдем, проводишь к Гроссу. За одно и дорасскажешь, что там было с этим Кравцом. Чего уж там.

— Ну пойдем, — помолчав секундочку, согласился Муха.

Мы направились к дальней крепостной стене лагеря.

Муха нервничал сильно. И казалось, волнуется он больше не от того, что начштаба вызвал меня к себе, а от того, что я сохраняю абсолютное спокойствие. А оно, к слову, было совершенно не напускным. Я и правда был спокоен. Хотя, в то же время и собран. В конце концов, нельзя недооценивать такую темную лошадку, как Гросс. Если даже такой духовитый старший лейтенант, как Муха, переживает, то переживает он отнюдь не без причины.

Однако я решил не делать поспешных выводов и не строить домыслов. Подумал, что сориентируюсь на местности. Чтобы понимать, как противостоять противнику, если он, конечно, противник, его нужно знать. И понимать, чего он хочет.

— Ну и что там было дальше? — спросил я, когда мы шли к стене.

Муха, отличавшийся, как правило, энергичной, пружинистой походкой, казалось, намеренно замедлил шаг. Он будто бы тянул время, чтобы отсрочить мой приход к майору.

— А? Чего? — Мой вопрос вырвал старлея из задумчивости. Судя по угрюмому выражению лица, мысли его преследовали не очень хорошие.

— Что дальше было, говорю. С Кравцом-то.

— А-а-а-а… Да чего было? Дима на условия службы пожаловался. Пренебрежительно отзывался об офицерах и солдатах. А потом его вызвал к себе Гросс. Ну и что ты думаешь? Не прошло и месяца, как Кравца из мангруппы убрали.

— Перевели? — бросил я буднично.

— Какой там? — Муха замедлил шаг настолько, что почти замер. Мне даже пришлось остановиться и обернуться, чтобы взглянуть на старлея. — Уволили из армии по «несоответствию».

— Даже так? — Я задумался.

— Да. Прапорщик Сиплов, что начальником склада при Кравце служил… да и сейчас служит… рассказывал, как Дима ему жалился. Жалился, мол, такую характеристику ему Гросс в личное дело положил, что всю карьеру перечеркнул. А ведь Кравец сначала харахорился. Говорил, что он не абы кто, чтобы с ним так поступать. Что майору за него так легко не взяться. А видишь что? Взялся. Да так взялся, что Диме и папка-полковник не помог.

Я промолчал. Оставшуюся часть пути мы проделали, не перекинувшись друг с другом больше ни словом. Только когда подошли к высокой, шершавой от камня стене, я спросил у Мухи:

— Командир? А ты чего так переживаешь? Думаешь, он действительно вызывает из-за Катта-Дувана?

Муха не отвечал. Он лишь прятал от меня взгляд, рассматривая, казалось, собственные сапоги. А может быть, и сухую, вылизанную ветрами и притоптанную сапогами землю.

— Боря, — я положил Мухе руку на плечо, и тот даже вздрогнул, поднял, наконец, глаза. — Ты ж знаешь, что если бы все было так, меня б не к начштаба вызывали. Меня б давно скрутили особисты.

— Знаю, — признался Муха. — Но скажу честно: такого бойца, как ты, терять я не хочу.

Старлей немного помялся и добавил:

— И такого товарища тоже.

— Насчет первого, — сказал я серьезно, — обещать не могу. Сам знаешь нашу долю — идем, куда Родина пошлет. Но знай — мы останемся товарищами. Останемся, что бы ни случилось.

Муха, казалось, хотел сказать еще что-то. Даже открыл рот, но так и не сказал. Ну а я не стал его расспрашивать. Не стал, потому что и без того знал все ответы. Они стояли в глазах у старшего лейтенанта. У человека, который был уже совсем не тем Мухой, который вызвал меня когда-то к себе в кабинет, чтобы выразить свое недоверие и настороженность. Не тем, кто был замкнут и недоверчив. Не тем, кто думает, что в одиночку несет бремя всей ответственности на своих плечах. Не тем, кто считал, что у него нет товарищей. А есть лишь подчиненные.

— Ладно, — Муха отвернулся. — Иди, Саня. Ни пуха тебе.

— К черту, командир. К черту.

Кабинет майора Гросса прятался в самой толще крепости Хазар-Кала, в её каменных внутренностях — у подножья самой древней, южной стены. Там, в её выщербленной кладке, зиял низкий, словно придавленный тяжестью веков, арочный проём.