Она еще сильнее вцепилась в ткань мантии, горло сжалось от усилий сохранить самообладание.

— Ты не можешь дать мне того, чего я хочу больше всего, — прошептала она. — Дом. Свободу. Мою прошлую жизнь.

Слабая улыбка мелькнула на его губах: не тепло, а что-то более холодное, почти насмешливое. Он смотрел на неё так, словно она только что бросила вызов. Этот крошечный жест встревожил её больше, чем его молчание, больше, чем его сила. Это был намек на что-то темное и опасное — больше, чем веселье, — что-то хищное.

Он склонил голову, наблюдая за ней так, будто она была чем-то изысканным — и пугливым, словно она могла попытаться сбежать в любой момент.

— Знаешь ли ты, — тихо произнес он, — что никто из тех, кто когда-либо посылал меня нахер, не выжил?

Сердце остановилось.

— До тебя, — добавил он, и голос его понизился, как обещание грозы. — Вот насколько ты драгоценна.

Дыхание Сесилии перехватило.

Она ненавидела его. Ей хотелось снова накричать на него, расцарапать ему лицо, бежать — что угодно.

Но всё, что она могла делать, — это сидеть. Глотая свою ярость. Сгорая под его взглядом и чувствуя, к своему ужасу, как под кожей медленно расцветает что-то другое.

Нет. Она не может сдаться. Пока нет.

Но что-то опасное разворачивалось внутри неё.

А потом её осенило.

Как медленная, ползущая тень, скользящая по стенам её мыслей, холодная и удушающая, пришло осознание.

Все его обещания. Забота. Комфорт. «Ты ни в чем не будешь нуждаться»…

Это не щедрость.

Это оправдание.

За это придется платить.

Конечно, придется.

Во рту пересохло. Спина напряглась, вжимаясь в матрас.

Она посмотрела на него — по-настоящему посмотрела. На его странное, совершенное лицо. На скульптурное тело, расслабленное, как у отдыхающего хищника. На красные глаза, которые не отрывались от неё.

И она задала тот единственный вопрос, которого боялась. Вопрос, что обвился вокруг сердца, как удавка.

— Что ты от меня хочешь?

Это прозвучало едва слышным шепотом. Она ненавидела дрожь в своем голосе, но она была там, обнаженная в пространстве между ними, как жертвенное подношение.

Он ответил не сразу.

Ему и не нужно было.

Тишина тянулась, густая от невысказанных истин.

Он медленно наклонил голову.

— Всё.

Слово упало между ними, как клинок.

Кровь застыла в жилах.

— Твое служение, — сказал он. — Твое внимание. Твою покорность. Твою кровь.

Пауза.

— Твое тело.

Сесилия не могла дышать.

Она знала. Конечно, она знала. Где-то глубоко внутри она знала это всегда.

Но услышать это вслух — произнесенное этим плавным, глубоким голосом с такой простой уверенностью — заставило её захотеть вылезти из собственной кожи.

Он не двигался.

Он не бросался на неё и не угрожал.

Он просто сидел, спокойный и сдержанный, словно то, что он сказал, было самой естественной вещью в мире.

Потому что для него, вероятно, так и было.

Ей хотелось кричать. Рыдать. Исчезнуть.

Вместо этого она проглотила это. Всё до последнего. Каждый расколотый, дрожащий осколок.

Потому что, если он хотел всё, ему придётся забрать это. Каждый дюйм. Каждую каплю. Каждый грёбаный кусок.

Она не отдаст ничего добровольно.

Медленно, нарочито он подался вперёд.

Его губы разомкнулись, и она увидела их впервые: блестящие и острые.

Клыки. Настоящие, сверкающие клыки, острые и безупречные, длиннее любых человеческих. Не бутафория. Не реквизит из фильма.

Настоящие.

Паника сдавила грудь.

Он был монстром. Чёртовым вампиром. Она содрогнулась, инстинктивно откидываясь назад, вдавливаясь позвоночником в холодное каменное изголовье.

— Нет, — произнесла она низким, дрожащим голосом.

— Я не собираюсь кусать тебя, — плавно ответил он; эта сводящая с ума улыбка снова заиграла на его губах. — Пока нет.

Он потянулся к ней: не быстро, не грубо, просто медленный, изучающий жест.

— Просто позволь мне коснуться тебя.

— Нет. — Теперь её голос звучал твёрже. Резче.

Он склонил голову. Оценил её взглядом.

— Будет проще, если ты не будешь сопротивляться. Приятнее для тебя. Но я могу сделать это и по-другому… решать тебе.

Улыбка стала шире — дьявольской, озорной. Он наслаждался этим.

Играл с ней.

— Что ты предпочитаешь, человек? — спросил он низким голосом, в котором слышалось мрачное веселье. — Бороться… или подчиниться?

Она была загнана в угол — буквально. Изголовье кровати упиралось в стену под углом позади неё. Бежать некуда, спрятаться негде.

Он был таким огромным. Его было так много. Его присутствие заполнило комнату, заполнило её лёгкие, каждый дюйм её сознания. Ей некуда было деться от этого.

Он придвинулся ещё ближе.

Складки его мантии слегка разошлись, открывая бледный блеск груди. Широкой. Скульптурной. Мощной. Нечеловеческой, но… сводящей с ума своим совершенством.

Тело воина. Созданное для разрушения. Или для наслаждения.

Она ненавидела себя за то, что заметила это. Ненавидела, что дыхание перехватило в горле.

Не дай себя ослепить, — твердила она себе. — Не забывай, кто он такой.

Грубиян. Высокомерный, самодовольный ублюдок.

И он забрал её.

Она уставилась на него, глаза горели яростью.

— Тебе плевать, если я буду сопротивляться? — выплюнула она жёстким, напряжённым голосом. — Отлично.

Что-то внутри неё надломилось — треснуло под давлением. Её ярость, её страх, её полная беспомощность — всё это хлынуло, как прорвавшаяся плотина, накрыв её ослепляющим жаром.

Она не думала.

Она не планировала.

Она ударила.

Ладонь встретилась с его щекой с жестоким, резким хлопком. Руку обожгло от удара, но звук — этот звук — принёс удовлетворение.

Мгновение тишины.

Сесилия замерла.

Зарок не шелохнулся. Его голова слегка повернулась от силы удара, но теперь он выпрямился.

Улыбка исчезла.

На губе блеснула капля красного.

Она моргнула.

Это была кровь. Не какой-то странный инопланетный оттенок, а красная, как у неё. И там — прямо в уголке рта — был порез. Острый. Чистый. От её руки.

Но так же быстро, как он появился, порез начал затягиваться. Прямо на глазах, кожа срасталась с жуткой точностью, а блеск крови исчезал, словно его никогда и не было.

Пульс Сесилии грохотал в ушах.

Что он, чёрт возьми, такое?

Она подняла глаза, встретившись с его взглядом.

Его красные глаза потемнели, зрачки расширились, сияя, как расплавленные рубины. Голод. Опасность. Что-то ещё, чему она не могла дать имени. Что-то древнее. Ужасающее.

— О? — произнёс он.

Всего одно слово, но оно эхом прокатилось через переводчик, пропитанное угрозой и весельем. И… голодом.

Низкий смешок вырвался из его горла. Он слизал последний след крови с нижней губы.

Она слышала собственное дыхание, хриплое и слишком громкое в ушах. Тело окаменело, сердце колотилось о рёбра.

Затем, небрежно, почти мягко, он заговорил снова:

— Теперь… ты единственное существо во вселенной, которое ударило меня без провокации и выжило.

— Это не было без провокации, — огрызнулась она низким и холодным голосом.

Он слегка наклонил голову.

— А.

Едва заметная ухмылка снова тронула уголок его рта. Он был удивлён. Словно она была чем-то неожиданным. Любопытным.

— Тебе стало легче? — спросил он.

Она заколебалась.

Стало ли?

Она не знала. Пощёчина была чистым инстинктом. Вспышкой ярости. Всплеском её человечности перед лицом чего-то нечеловеческого. Это ничего не решило, не изменило её обстоятельств. Но это потрясение вернуло её в чувство — заземлило. И, что важнее всего…

Он не ответил ударом на удар.

Это заставляло её чувствовать то, чего она не хотела. Заставляло сомневаться. Заставляло удивляться.

Она не ответила.

Он смотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.