— Ты всё думаешь и думаешь, — повторила я, наблюдая за его руками, — что же это во мне?

— Ты и эта собака, — сказал Хатч.

А, да. Собака. Я собралась с мыслями.

— Может, я кого-то ему напоминаю? — предположила я. — Или, может, он чувствует, что я отлично обнимаю?

— Правда? — не глядя на меня, спросил Хатч.

— Конечно, — ответила я. — Я немного разучилась, но вообще-то я хороша.

ПЕРЕВЕРНУТЬСЯ через борт с дома на воде — не самый лучший способ начать съёмочный день.

Обычно.

Но в этот раз в этом был один большой плюс: Хатч чувствовал себя виноватым и был гораздо милее после этого.

Я ожидала угрюмого молчания, и, возможно, именно это и получила бы — если бы его пёс не едва не утопил меня. Но после этого внезапного спасения меня ждали извинения, горячий чай, мягкая футболка с надписью USCG, прямой взгляд, разговоры и доброта. Я была готова к дню сплошной неловкости, а он оказался… спокойно приятным.

У меня даже появилась теория заговора, которую я не стала озвучивать вслух. Может, Джордж Бейли помогает мне. Может, в этом весь фокус этой собаки. Может, он какой-то пёс-сваха.

Глупости, конечно. Но факты — упрямая вещь.

Всё, что нам предстояло сделать за следующие двадцать четыре часа, становилось куда приятнее, если Хатч не был на меня зол. А делать нужно было многое — я должна была ходить за ним хвостом и снимать всё, что он делает в выходной. Повседневные вещи: складывание белья, приготовление сэндвичей, пробежка, уборка лодки. Я сняла крупным планом бутерброд, бельё в сушке, его кроссовки, ведро с мыльной пеной.

Я спросила, правда ли он делает двести отжиманий в день, и он ответил, что да — но только по утрам.

Я спросила, умеет ли он делать трюки со скакалкой — он показал.

И мне ещё «повезло» попасть в день мытья палубы и пришлось снимать Хатча без футболки, в плавках, с мылом, шлангом и прочими прелестями.

Искусство требует жертв.

Я бы извинилась за то, что объективизирую его, но выбора у меня не было. У меня теперь была аудитория в лице одной Салливан. Из шести минут, что мне дали, голый по пояс Хатч мог занять хоть все шесть.

Самым безумным моментом дня оказалась прогулка с Джорджем Бейли. Я пошла с ними и сняла общим планом, как они играют на траве в парке, где пёс был Хатчу по пояс.

Также — крупные планы бархатных ушей, грустных глаз и тяжёлых лап Джорджа Бейли, ступающих по деревянным доскам.

А ещё — потрясающий общий план, где Хатч похлопал себя по плечам, а Джордж встал на задние лапы и положил передние ему на плечи. И оказался выше Хатча.

И всё это — на фоне фиолетово-оранжевого заката.

Столько крутых кадров.

На обратном пути, когда я уже всё отсняла, я пошла рядом с ними.

— Не могу поверить, что ты живёшь на плавучем доме, — сказала я. — Кто вообще так живёт?

— Это не мой, — ответил Хатч. — Это Рю. Точнее, её мужа, Роберта. Он сам его построил. Он был инженером. После его смерти она не смогла его продать. Хранила все эти годы. А когда я переехал, она предложила мне. Мы за выходные пришвартовали его у марины.

— Это Рю? Удивительно, что она не украсила его для тебя.

— Она очень хочет. Но я держусь. Мне достаточно просто держать его в чистоте.

— Он и правда выглядит очень чистым. Почти новым.

Голос Хатча стал тише.

— Роберт только закончил его, когда… случилась авария. Они собирались на пенсии проводить здесь лето, но так и не успели.

В этот момент Джордж Бейли остановился и опустил голову.

— Чёрт, — выругался Хатч, присев рядом с ним на колено.

Через секунду он достал из кармана жёлтую резиновую перчатку, натянул её, взял Джорджа за морду:

— Нет-нет-нет. Только не это.

— Что происходит? — спросила я.

Хатч сунул пальцы в пасть псу, пытаясь её раскрыть:

— Жаба.

— Жаба?

Он кивнул, всё ещё ковыряясь.

— Он любит брать их в рот.

Я в ужасе уставилась.

— Он ест живых жаб?

— Не ест. Просто держит. Во рту.

— Просто…

— Что, в общем, не страшно. У каждой своей причуды, знаешь. И если жаба местная — всё в порядке. Но есть инвазивный вид — тростниковая жаба. Она выпускает яд. Смертельно ядовитый. Через пятнадцать минут может быть всё. Так что — никаких жаб. Я всё ему объясняю, — сказал он, по-прежнему возясь с пастью, — но он никогда не слушает.

В этот момент пальцы Хатча, видимо, задели рвотный рефлекс — Джордж издал сдавленный звук, опустил голову и открыл рот.

Оттуда вывалилась жаба средних размеров.

Хатч посветил на неё фонариком, а та, немного придя в себя, подпрыгнула и скрылась в траве.

— Ядовитая? — спросила я.

— Нет, — сказал Хатч. — У неё нет характерного хребта на голове. Всё нормально.

— Вау, — сказала я с интонацией: «Это было близко».

— Ага. Обычно я выгуливаю его раньше. И слежу внимательнее. Но сегодня я… — он взглянул на меня, — отвлёкся.

Когда мы вернулись, солнце уже село. План был такой: снять, как Хатч готовит ужин, поужинать вместе, а потом сесть за официальное интервью, где я бы расспросила его о спасении из «Собачьей любви».

Интервью я всегда снимала, но использовала только звук — так что визуал был не важен, и потому я делала их по вечерам.

У нас было время. Спешить некуда.

Хатч приготовил пасту с томатным соусом и свежим базиликом, и мы ели её на верхней палубе, под звёздным небом и над сверкающей водой.

А потом, после тщательной проверки звука во всех уголках лодки, я пришла к выводу, что самым тихим местом для записи оказалось… спальня Хатча. Я начала расставлять аппаратуру, пока он был на кухне и готовил ужин для Джорджа Бейли.

И тут случилась странная штука.

Я поняла, что забыла удлинитель.

— У тебя есть удлинитель? — крикнула я Хатчу.

— В шкафу! Внизу! В пластиковом контейнере! — крикнул он в ответ.

Я открыла шкаф, ощутила почти животную реакцию на то, как пахнут и висят все его вещи вместе, вытащила контейнер… и обнаружила кое-что за ним.

В углу, словно забытая, лежала моя заколка с гибискусом — ярко-розовая, та самая, что подарила мне Рю. Та, что потерялась во время Великого Удаления Занозы.

Я застыла на секунду.

Что вообще делала моя заколка в шкафу у Хатча?

Она была здесь случайно? Или специально? Это был сувенир? Память? Он нашёл её и оставил для меня, но потом забыл отдать?

Я не знала, стоит ли просто забрать её обратно. Или спросить. Но у меня было ощущение, что если она здесь — это может что-то значить. Что-то, что может смутить Хатча. А может, и вовсе ничего не значит и тогда смущённой окажусь я.

Поэтому, когда я вернула контейнер на место, я аккуратно положила заколку туда же, где нашла.

Пусть всё идёт своим чередом.

ИНТЕРВЬЮ ПРОШЛО на удивление хорошо. Возможно, всё, что нужно было Хатчу — это практика. Или просто он чувствовал себя комфортно у себя дома, а не на работе. А может, день выдался долгим, и он был готов расслабиться. Но рассказ о спасении собаки Дженнифер Энистон он поведал спокойно, ясно и при этом так захватывающе, что я не могла оторваться. Я сидела рядом с ним на кровати с наушниками, держала микрофон и просто позволяла его хрипловатому голосу заполнять каждую клеточку моего тела и растекаться дальше.

И это ещё до того, как я добавила видео.

Этот «Один день из жизни» получится эпичным, красивым, незабываемым.

Жаль только, что кроме меня и Салливан его никто не увидит.

ПОЗЖЕ, КОГДА наступило время спать, Хатч попытался уступить мне свою кровать.

— Я даже простыни сменил, — сказал он.

— Мне нормально и на диване, — возразила я.

— Некрасиво заставлять гостью спать на диване.

— Я не гостья. Я документалист.

— Всё равно…

— Послушай, — сказала я, — это не какая-то там корпоративная съёмка, к которым я привыкла. Не запись сухого топ-менеджера по бумажке. Это журналистика. Это синема верите (*Синема верите — направление в кино, которое стремится к максимальной документальной правдивости в художественном фильме) Я пытаюсь сделать что-то важное. Пытаюсь уловить нечто настоящее — что-то, что имеет значение для человеческой души. Я должна снимать правду. То, как ты живёшь на самом деле. Я бы спала в твоей постели в твоей настоящей жизни?