Или настолько черств, что может смеяться над чужой болью?

Или у него просто ужасное чувство юмора?

Или он настолько чертовски красив, что не способен понять, каково это — быть названной уродиной?

Я сглотнула, собралась с духом и посмотрела ему в глаза.

— А что именно тут смешного?

Хатч нахмурился, будто это очевидно.

— Насколько они завидуют.

— Кто?

— Те, кто пишет такие комментарии. Они же сгорают от зависти.

— К… чему?

И тогда, с совершенно прямолинейной уверенностью, в тоне «а о чём мы ещё можем говорить?», он сказал:

— К тебе.

Я не ответила, поэтому он добавил:

— К тому, какая ты красивая.

Важное уточнение: я не была той самой «красивой девушкой, которая не знает, что она красивая».

Но, похоже, Хатч считал, что я именно такая.

Я просто уставилась на него.

— Так ведь? — продолжал Хатч, по выражению моего лица понимая, что я, похоже, интерпретировала всё совсем не так. — Эти люди сидят в интернете, разглядывают фото бывшей невесты знаменитого певца. Бывшей! А ты такая красивая, что им остаётся только обливаться злобой.

— Ты же не видел фото.

— Мне не нужно его видеть. — Он указал на меня. — Ты вот она, передо мной.

Это было странно. Я боялась, что, рассказав ему, изменю его отношение ко мне.

Но не ожидала, что этим изменю отношение к себе.

Хатч наклонил голову и нахмурился.

— Подожди, — сказал он. — Ты ведь… не поверила им, правда?

Я не знала, как ответить.

— Кэти, скажи, что ты не поэтому плакала.

Но я не смогла. Слёзы снова подступали.

— О боже, — выдохнул Хатч, отступая и начиная нервно ходить туда-сюда — очевидно, злился. А потом развернулся и выкрикнул:

— Ублюдки!

Значит, не на меня.

— Не могу поверить, что ты им поверила! — выкрикнул он.

Или всё же немного на меня.

— Один известный певец написал о тебе хит-песню, и они пытаются тебя растоптать! У тебя есть то, чего у них нет — много чего! У тебя есть он, который по тебе с ума сходит. У тебя есть баллада, которая звучит на каждой радиостанции. Твоё имя у всех на устах. И посмотри на себя! — Он махнул рукой в мою сторону и подошёл ближе. — У тебя эти… губы. И этот… свет, который от тебя исходит, и ты действуешь на людей. Я не знаю, в чём именно дело — может, в том, как ты смеёшься, или в изгибе шеи, или… — Он замер, почти вплотную ко мне, и посмотрел. — Это просто факт. Просто реальность. Ты как… шоколадный пломбир с вишенкой. Человеческий пломбир.

Раньше, сталкиваясь с жестокостью, я просто замыкалась — как мокрица, сворачивающаяся в комок.

Но в этот раз всё было по-другому.

Хатч не давал мне замкнуться или, может быть, просто предлагал лучший вариант.

Потому что если бы я ушла в себя — я бы пропустила этот восхитительный монолог о том, какая я замечательная.

А я ни за что не хотела это упустить.

— Ты считаешь, что я… шоколадный пломбир? — спросила я, и, возможно, это был самый приятный комплимент, что я когда-либо слышала.

Когда я задала этот вопрос, Хатч уже стоял так близко, что обхватил меня руками с двух сторон, упершись в перила за моей спиной. А потом поднял лицо к моему — всего в нескольких сантиметрах.

И, очень медленно и совершенно определённо, кивнул.

Эм… Я обнимала себя в воображении десять минут назад и думала, что это был лучший способ себя поддержать.

Но вот это… тоже работало.

— Но… — попыталась возразить я. — Ты ведь смеялся надо мной весь день.

Он снова нахмурился.

— Это другое.

— Правда?

— Конечно, — твёрдо сказал Хатч.

— Но ты… — я не знала, как это сформулировать. — Сегодня, когда ты накрыл меня полотенцем… будто ты не мог на меня смотреть.

— Так и есть, — сказал Хатч. — Не мог.

Я вдохнула со всхлипом.

А он добавил:

— В хорошем смысле.

— Что это значит? — спросила я.

— Ты думала, — произнёс Хатч, — что я это сделал потому, что мне было неприятно на тебя смотреть?

Я замерла, не шелохнувшись.

— Кэти, всё было наоборот.

— Что значит «наоборот»?

— Это значит, что мне слишком сильно понравилось на тебя смотреть.

Я всё ещё хмурилась.

— Смех, который был сегодня, — сказал Хатч, — это не тот смех, которым стараются задеть. Боже, надеюсь, ты это поняла.

— На самом деле, я не была уверена, какой это был смех.

— Это был тот самый смех, который вырывается, когда ты должен проверять, насколько женщина готова к аварийным ситуациям, потому что это твоя работа, а она вдруг раздевается до купальника прямо у тебя на глазах, и ты видишь её… и у тебя, чёрт побери, мозг перестаёт работать.

— У тебя мозг перестал работать?

Хатч кивнул.

— Именно.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда я рядом с тобой, а сегодня было особенно тяжело, я хочу… — Он покачал головой. — Я просто хочу… всё.

Я опустила взгляд. Не знаю, почему глаза опять наполнились слезами, но это случилось.

Хатч снова наклонился, чтобы поймать мой взгляд, и удержал его. Он смотрел мне прямо в глаза.

— Ты понимаешь, что я говорю?

Я не была уверена.

— А что ты говоришь?

— Я говорю, что когда я не с тобой, я думаю о тебе. И жду встречи. А мы проводим вместе все дни, каждую минуту уже много недель и мне всё равно кажется, что этого недостаточно.

Он смотрел так прямо, так открыто, что я словно застыла под его взглядом.

И тогда я подумала: он собирается меня поцеловать.

Он был такой серьёзный. Такой сосредоточенный. Такой… неподвижный.

Это была та особенная сосредоточенность, которая возникает от близости — то притяжение, как у магнитов, когда они почти касаются.

И ещё — это было желание сказать что-то важное, что невозможно уместить в слова.

Ты знаешь это чувство, когда кто-то вот-вот тебя поцелует? Это напряжение? Эта ощутимая, осязаемое предвкушение?

Как будто время замедляется и всё вдруг приобретает другой смысл?

Вот это я и чувствовала. И всё остальное исчезло.

Не было никакого интернета.

Не было Лукаса.

Не было борьбы с ураганом самоненависти.

Был только Хатч. И его нахмуренные глаза. И я.

Всё остальное стёрлось.

Неужели этот безумный день закончится не моими слезами на краю океана…

а поцелуем?

Я чувствовала, как дыхание движется в лёгких, как волны.

Слышала океан вокруг нас.

Ощущала морской ветер, скользящий мимо.

Я словно растворялась в чём-то большем, чем я сама — во времени, в пространстве… или просто в взгляде Хатча.

Я никогда в жизни так долго не смотрела в чужие глаза.

Но и не могла отвести взгляд.

И не хотела.

Хатч придвинулся ещё ближе.

— Ты не можешь им верить, — прошептал он, опуская взгляд к моим губам. — Как ты могла им поверить?

И с этими словами он наклонился ко мне.

И истина, что он точно, абсолютно, на миллион процентов собирался меня поцеловать, одновременно казалась и невозможной, и неизбежной.

Я задумалась: а вдруг это будет тот самый поцелуй, который затмит все остальные?

Он ощущался как нечто, что может изменить всю жизнь.

И тогда та самая рука, что раньше сама собой листала комментарии, пошла другим путём.

На этот раз — к чему-то хорошему.

Я подняла руку, провела по его коротко стриженным волосам, почувствовала бархатистую щетину ладонью.

И слегка потянула на себя, чтобы поцеловать.

Этого оказалось достаточно.

Хатч рванул вперёд и прижался губами к моим.

БЫЛ ЛИ ЭТОТ поцелуй лучшим в истории человечества?

Эм… да.

Думаю, все учебники истории с этим согласятся.

Хатч обнял меня крепче — так, как будто спасал. А потом поцеловал так — сильно, глубоко, неумолимо, с такой нежностью, что всё остальное исчезло.

Виртуальные хейтеры растворились, вместе с ними — шумные тусовщики вокруг, закат, океан — не осталось ничего, кроме его губ, прижатых к моим, силы его рук и всей нежности мира.