| ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Активное использование навыка требует значительных затрат внутренних ресурсов (психической энергии, метаболических резервов). Сильное истощение организма гарантировано. Рекомендуется применение только в условиях безопасности и после подготовки. |

Информатор. Прямой вопрос к Системе. К этому безликому, вселенскому хаосу, который устроил этот п*здец. Ключ к пониманию правил игры, в которую нас вбросили без инструкции.

Стоимость — истощение. Почти как удар током по душе.

Свечение в глазах погасло так же внезапно, как и появилось. Я сидел в полутьме медкабинета, тяжело дыша. В груди по-прежнему сидел тот самый холодный, тугой «реактор», но теперь он ощущался не инородным телом, а... частью меня. Новым органом. Источником.

Я медленно поднял руку, сжал кулак. Костяшки побелели, но не от слабости. От новой, странной плотности внутри. Я был тем же Николаем. Облитым кровью, уставшим, сидящим в разгромленном мире. Но теперь во мне что-то щёлкнуло. Переключилось на новую, неизвестную передачу.

Посмотрел на спящего Мишку. Он ничего не почувствовал. Его система молчала. А у меня теперь был «Информатор». И одно очко развития.

Мысль о том, чтобы копаться в новых системных окнах, распределять очко или, боже упаси, попробовать прошептать вопрос этому «Информатору», казалась такой же абсурдной и неподъёмной, как попытка решить сложное уравнение после суток в адских горках.

Мой мозг, перегруженный болью, страхом и теперь ещё этим странным «реактором» в груди, просто отказывался работать. Он посылал один чёткий, примитивный сигнал: отключись.

И я отключился.

Не как человек, который ложится спать. А как перегревшийся компьютер, которого выдернули из розетки. Одно мгновение я ещё сидел, ощущая холод радиатора в спине и новую тяжесть в центре себя. Следующее — меня уже не было. Провал был чёрным, бездонным, без сновидений. Не отдых, а просто небытие.

Что-то выдернуло меня из этой пустоты. Резко, грубо.

Сначала — звуки. Не тихие шорохи или вой. Громкие. Резкие. Человеческие.

— А, с*ка! Отожрись, тварь еб*чая!

Голос — хриплый, басистый, рвущийся от ярости и усилия. Мужской. И следом — глухой, сочный БАМ!, как будто били по туго набитому мешку песком. Звук удара такой плотный, что я почувствовал его вибрацией в полу, даже сквозь сон.

— Коля... — рядом прошипел Мишка. Он уже не спал. Сидел на кушетке, бледный как смерть, но глаза — широко раскрытые, полные животного страха. Его здоровая рука сжимала край простыни.

Я вскочил (вернее, попытался вскочить — тело отозвалось протестом, но новая, странная энергия внутри позволила сделать это быстрее и резче, чем я ожидал) и прижался ухом к двери.

На этаже шла драка. Настоящая, яростная, не на жизнь, а на смерть.

Слышались тяжёлые, быстрые шаги (не один набор — несколько), ещё один удар, уже с каким-то хрустящим звуком, короткий визг (нечеловеческий, скрипучий), и снова тот же басистый голос, теперь уже с одышкой:

— Всё, всё, гадина... Получай!

Раздался ещё один удар, самый сильный — такой, будто что-то тяжёлое и хрупкое разнесли вдребезги. Потом — тишина. На две-три секунды. Потом тяжёлое, прерывистое дыхание того самого человека. И шаги. Быстрые, решительные. Они не удалялись вглубь этажа. Они... направлялись к лестнице.

Мы затаили дыхание, слушая, как шаги проходят мимо нашей двери — тяжёлые, уверенные — и стихают, спускаясь вниз по лестничному маршу. Всё. Тишина снова воцарилась в коридоре.

Мишка и я несколько минут просто смотрели друг на друга, не решаясь пошевелиться. У него на лбу выступил холодный пот.

— Это... это кто? — наконец выдохнул он, и его голос был хриплым от неиспользования и страха.

— Выживший, — ответил я так же тихо. — И явно не из офисных хлюпиков. Слышал, как он... как он работал?

Мишка кивнул, сглотнув. — Сломал что-то тому... тому чему-то. Наверняка. И ушёл. Не стал шариться.

Это было одновременно и обнадёживающе, и пугающе. Значит, мы не одни. Значит, есть те, кто не прячется, а бьётся. И выигрывает. Но этот человек... он шёл мимо. Не искал других. Не звал на помощь. Он шёл по своим делам. В одиночку. Что это за человек, который в первый день апокалипсиса в одиночку и с такой яростью чистит этажи?

— Как ты? — спросил я, отодвигаясь от двери и подходя к нему.

— Рука... дерёт, как будто её на медленном огне жарят, — скривился он. — Но в голове прояснилось. И вроде не тошнит. Ты?

— Я... — я замялся, проводя ладонью по груди, где сидел тот самый холодный узел. — По-другому. Не так, как ты. Система... она мне что-то дала. Позже расскажу. Сейчас не до того.

Я подошёл к маленькому окошку в стене медкабинета. Оно выходило не на улицу, а в узкий световой колодец между зданиями. Но по тому, как глубокий синий вечерний мрак глядел в грязное стекло, было ясно: день кончился. Посмотрел на часы — старые, круглые, механические, висящие на стене над дверью. Стрелки показывали 11:20.

— Вечер, — констатировал я. — Одиннадцать вечера. Мы проторчали тут... бог знает сколько. Сутки на нервахе и драках.

Желудок, словно услышав мои мысли, издал тихий, но отчётливый урчащий звук. Пустой, болезненный спазм прошёл под рёбрами. И тут же ответный звук донёсся от Мишки.

Мы переглянулись. Во всём этом кошмаре, среди систем, уровней, тварей и таинственных выживших, на первый план вылезла самая простая, биологическая и неотложная правда.

— Жрать, — хрипло сказал Мишка, и в его глазах читалась не паника, а уже знакомая, вымученная решимость. — Если не пожрём, Колян, мы просто сдохнем тихо тут, и всё. Рука срастётся, а мы — нет.

Он был прав. Водой из-под крана и обезболивающим сыт не будешь. Наши тела, даже подстёгнутые странной системой, требовали топлива. А топливо было там, за дверью. В опустевших офисах, в разгромленных кухнях, в автоматах с закусками.

— Значит, идём, — я взял со стола свой нож. Он лежал там, где я его оставил, тускло поблёскивая в сумерках. — Осторожно. Быстро. Ищем не консервы в три горла, а что попало. Шоколадки, печенье, чипсы. Всё, что даст калории. И воду, если найдём.

Мишка кивнул, пытаясь встать. Я помог ему. Он опёрся на меня здоровым плечом, его лицо побелело от боли при движении, но он стиснул зубы.

Мы стояли у двери, слушая тишину. Там, за деревом, лежал этаж, где только что закончилась чужая битва. И где теперь нам предстояло начать свою — тихую, ползучую охоту за крохами, которые должны были не дать нам умереть голодной смертью в медкабинете посреди конца света.

Я медленно, чтобы не скрипеть, отодвинул засов и приоткрыл дверь. Коридор встретил нас той же гробовой тишиной и тем же больничным светом аварийных ламп. И... запахом. Новым, свежим. Резким, железным, с оттенком чего-то гнилостно-сладкого, что уже стало привычным, но теперь было гораздо концентрированнее.

Мы высунулись.

В десяти метрах от нашей двери, посреди коврового покрытия, лежало оно.

Не просто труп. А то, что от него осталось после встречи с тем самым басистым человеком. Это был один из тех... зомби. Мужчина в лохмотьях офисной рубашки и брюк. Но его голова... Его голова больше не напоминала голову. Она была превращена в бесформенную, тёмно-красную и чёрную кашу, смешанную с осколками кости и клочьями волос. Видно было, что били не один раз. Били с яростью, с размахом, чем-то очень тяжёлым и твёрдым. Края "каши" были неровными, рваными — ударная сила была чудовищной. Тело лежало в неестественной позе, одна рука была вывернута, явно сломана ещё до того, как ему разнесли череп.

Мы стояли, вглядываясь в этот свежий памятник жестокости. Мишка сглотнул слюну, и звук был громким в тишине.

— Он... он его не просто убил, — прошептал он. — Он его... стёр.

— Не нашёл лучшего слова, — хрипло согласился я. — Значит, наш сосед не церемонится. И у него есть чем не церемониться.