БАМ-БАМ-БАМ! Удары в дверь стали частыми, яростными. Скрип петель усилился. Кто-то (или что-то) явно рвалось внутрь.

Я навалился всем весом, стиснув зубы от боли и усилия. Шкаф, с глухим стоном отрывающихся от стены шурупов, начал крениться. Медленно, неумолимо. Бутылки и коробки внутри загремели, падая с полок. Ещё одно отчаянное усилие — и он рухнул вперёд, всей своей металлической массой, прямо перед дверью, перекрывая её почти на две трети высоты. Не идеально, но теперь, чтобы выломать дверь, придётся сперва сдвинуть эту хрень.

Я откатился назад, к Коле, хватая ртом воздух. Боль в руке была оглушительной, в глазах потемнело. Я сел на пол, спиной к нему, зажимая в потной ладони нож. Готовый ко встрече.

Удары прекратились. На секунду воцарилась тишина. Только моё хриплое дыхание и слабый, прерывистый выдох Коли.

Потом за дверью послышалось шуршание. Не уход. Что-то вроде... переговоров? Тихий, булькающий звук, почти шёпот. Потом шаги. Несколько пар. Они удалялись.

Я не верил своим ушам. Прошло пять минут. Десять. Ни звука.

Они ушли? Обманулись? Или просто... отложили на потом?

Я не расслаблялся. Сидел, прижавшись спиной к телу друга, вглядываясь в щель между упавшим шкафом и дверью. Нож дрожал в моей руке.

Коля по-прежнему лежал без сознания. Но теперь, в тишине, я заметил, что его дыхание стало чуть глубже, чуть ровнее. Цвет лица начал понемногу возвращаться от трупного к просто бледному.

Система выжала из него всё. Но не убила. И, кажется, ответ уже был где-то там, в его голове, ожидая, когда сознание вернётся.

Сознание пробивалось сквозь толщу бесчувственной, чёрной глины, сантиметр за сантиметром, мучительно медленно. Сначала — не мысли, а смутные, искажённые ощущения. Холод. Жёсткость под щекой и боком. Тупая, разлитая по всему телу ломота, как после самой жестокой в жизни лихорадки.

Потом — слух. Тишина. Где-то рядом — тяжёлое, прерывистое дыхание. Не моё. Чужое. Напряжённое. И тихий, едва уловимый скрип — будто кто-то очень осторожно меняет позу, боясь пошевельнуться.

Потом — запах. Затхлый воздух, смешанный с запахом пота, старой крови, лекарств и... чего-то сладковато-приторного, что я не мог идентифицировать.

Я попытался открыть глаза. Веки были свинцовыми, слипшимися. С трудом разлепив их, я увидел размытое пятно: грязный кафельный пол, пыль, чей-то ботинок в паре сантиметров от моего лица.

Движение. Я попробовал пошевелить пальцем. Ответа не последовало. Тело не слушалось. Оно было пустым, выпотрошенным, как высохшая шкура.

Время. Сколько прошло? Минуты? Часы? Сутки?

Постепенно, с мучительным скрипом, заработали внутренние часы организма. Жажда. Не просто сухость во рту, а жгучая, всепоглощающая, будто кто-то наждачной бумагой прошелся по гортани. И голод. Не тот, что урчит в пустом желудке, а глубокий, звериный, высасывающий последние силы из костей. Я был пуст. Абсолютно.

Рядом что-то шевельнулось. Тот самый ботинок. И голос, хриплый, сорванный, полный такого облегчения, что в нём едва слышалась речь:

— Колян?.. Ты... ты хоть моргни, бл*ть...

Миша.

Я попытался сглотнуть, но во рту не было ни капли слюны. Просто болезненный спазм.

— ...В-оды... — выдавил я звук, больше похожий на скрип ржавой петли.

Тень наклонилась надо мной. Я смог немного сфокусировать взгляд. Лицо Мишки. Оно было страшным. Землисто-серым, с синевой под ввалившимися глазами, в которых горел лихорадочный, неспящий блеск. Щетина проросла жёсткой щёткой, на лбу и скулах — свежие ссадины и синяки. Он выглядел так, будто прошёл через ад и обратно, не смыкая глаз ни на секунду.

— Воды... нет, — прошептал он, и в его голосе была виноватая, отчаянная горечь. — Всю выпил... и тебе пытался влить, пока ты... пока ты был в отрубе. Не всё, но... почти. Еды... тоже нет. Остались только обёртки.

Он помог мне приподняться, прислонить к стене. Каждое движение отзывалось пронзительной болью в каждом суставе, каждом мускуле. Я был легче, чем должен был быть — мышцы словно усохли. Шёл день, сутки, а ощущение было, будто я пролежал в коме неделю.

— Сколько... — снова попытался я.

— Часов... тридцать, наверное. Больше суток. — Мишка сел напротив, его здоровая рука бессильно упала на колено. — Ты лежал как мёртвый. Дышал еле-еле. Потом начал стонать. Потом опять затихал. Я думал... — он не договорил, просто махнул рукой.

Тридцать часов. Без сознания. Почти полтора дня.

Я закрыл глаза, попытался вызвать статус. Мысль далась с трудом, будто мозг засыпан пеплом.

| СТАТУС ИГРОКА |

| Уровень — 1 |

| Ступень развития - Пиковый [5%], начальный этап |

| Состояние организма — [37%] |

37%. После более чем суток "отдыха". Это было страшно. Значит, истощение от вопроса было на уровне тяжёлой болезни, почти смертельного ранения. И восстанавливался я чудовищно медленно.

Я открыл глаза, посмотрел на Мишку. Он был в ещё худшем состоянии, если не брать в расчёт кому. Его рука в шине выглядела ещё более опухшей, но уже не такой синюшной. Он исхудал, осунулся.

— Ты... не спал? — спросил я.

— Какой сон, Колян, — он горько усмехнулся. — После того как ты... отключился, они пришли. Стучали, скреблись... Шкаф на дверь повалил, еле отбился. Потом ушли. Но я боялся, что вернутся. И боялся, что ты не очнёшься.

Он говорил ровно, без истерики, но в этой ровности была пугающая, выжженная дотла усталость. Он сидел на грани. И мы оба знали — без еды, воды и нормального отдыха мы здесь просто сдохнем.

Отчаяние, холодное и липкое, начало подниматься из глубины. Мы в ловушке. Я — полуживой, он — измотанный до предела, с переломом. И тут, в самой глубине, в том самом солнечном сплетении, оно снова дёрнулось.

Не так, как раньше. Не раскручиваясь и не высасывая. Наоборот.

Тот холодный, тугой узел — "реактор" — вдруг сжался ещё сильнее, а потом — резко, коротко пульсировал. Из него, будто открыли кран на долю секунды, выплеснулась волна. Она пронеслась по моим сосудам, нервам, мышцам, как удар адреналина, но без дрожи и паники.

Я вздрогнул всем телом. Сознание прочистилось, туман в голове отступил. Слабость никуда не делась, но поверх неё легла тонкая, упругая плёнка бодрости. Руки перестали дрожать. Я смог глубже вдохнуть. Голод и жажда остались, но уже не довлели над разумом, отодвинулись на второй план.

Я посмотрел на свой статус. Состояние организма — [39%]. Поднялось на два процента. Негусто. Но узел в груди после этой "отдачи"...

Он всё ещё был там. Он был... приглушённым. Тихим. Будто уснул, накапливая что-то снова. Как аккумулятор после короткой, но мощной отдачи энергии, теперь медленно подзаряжающийся.

— Что? — тут же спросил Мишка, заметив изменение в моём состоянии.

— Узел... — я с трудом подобрал слова. — Он... поделился. Выдал немного энергии. Стало... чуть легче. А сам... потух, заряжается.

— Значит, он как батарейка, — резюмировал Мишка с практичностью отчаяния. — Разрядился, давая тебе силы на тот чёртов вопрос. Теперь медленно заряжается и может немного поделиться. Но не лечит. Не восстанавливает по-настоящему.

Он был прав. Энергия была как чашка крепкого кофе для умирающего от истощения. Бодрит, но не кормит. Не лечит.

Я посмотрел на заваленную дверь, на пустые обёртки, на исхудавшее, измождённое лицо друга. А потом — внутрь себя, на тот тихо жужжащий, подзаряжающийся узел и на цифру 39%.

Выживание — это не про героизм. Это про ресурсы. У нас их не осталось. Значит, нужно было искать. Или умирать здесь, в этом чистом, стерильном медкабинете, ставшем нашей клеткой.

Система дала ответ на мой вопрос? Должна была. Он был где-то в моей голове, ждал. Но чтобы получить к нему доступ, мне нужно было... хотя бы не упасть в обморок снова.

Я медленно, опираясь на стену, поднялся на ноги. Мишка тут же вскочил, насторожённый.