Третий этаж... он встретил нас не тишиной, а запахом. Таким густым, тяжелым и сладковато-гнилостным, что у меня сразу сжалось горло, и Мишка подавился тихим кашлем. Это была не просто смерть. Это была бойня.

Мы стояли на лестничной площадке, глядя в распахнутую дверь. Коридор был залит. Не лужами — целым озером запекшейся, почти чёрной крови. Она блестела липким, отвратительным лаком под жёлтыми лампами. По стенам — веера брызг, отпечатки ладоней (и не только ладоней), длинные полосы, будто кто-то умирал, скользя по стене.

А посреди всего этого... месиво. Иначе не назовешь.

Трупы. И твари, и люди. Перемешаны. Один зомби в лохмотьях охранника лежал с почти оторванной головой, в которую был воткнут канцелярский нож по самую рукоять. Рядом — тело молодой женщины в разорванном платье, но... у неё не было лица. Совсем. На его месте была одна сплошная кровавая рана. Чуть дальше — ещё одна тварь, с переломанными в нескольких местах ногами, будто её били по конечностям, не трогая тело. Валялись гильзы — не много, штук пять-шесть, блестевшие среди тёмной грязи. И ножи. Обычные кухонные ножи, окровавленные, некоторые с погнутыми лезвиями.

Здесь не просто убили. Здесь воевали. Целенаправленно, жестоко, с применением всего, что попало под руку. И судя по количеству тел тварей, кто-то даже вышел победителем. Или победителями.

— Охренеть... — выдохнул Мишка, прикрывая нос и рот рукавом. — Здесь был... ад.

— Или фильм ужасов про выживание, — хрипло добавил я. — Но главное — сейчас тут тихо. И тварей, кажется, нет. Только... результаты.

Мы заставили себя сделать шаг внутрь. Кафель под ногами был липким, противным. Мы шли, стараясь не наступать на лужи и уж тем более на... фрагменты. Глаза бегали по сторонам, выискивая угрозу. Но тишина была абсолютной. Смертельной.

И вот, в конце этого кровавого коридора, мы увидели её. Дверь с табличкой "Столовая / Буфет". Она была приоткрыта. Из щели лился свет — не аварийный, а обычный, белый, от люминесцентных ламп! Значит, где-то ещё работал генератор или было автономное питание.

Надежда, острая и болезненная, кольнула в грудь. Мы кинулись к двери, забыв на секунду об осторожности. Влетели внутрь и тут же, рефлекторно, захлопнули дверь за собой, найдя на внутренней стороне простой шпингалет. Защелкнули.

И замерли.

После кровавого кошмара коридора это место показалось... почти нормальным. Почти.

Это была просторная столовая на несколько десятков человек. Пластиковые столы и стулья, часть из которых была опрокинута. На полу — разлитые напитки, рассыпанные продукты, но не было луж крови. Было видно, что здесь тоже была паника, драка, но не такая тотальная бойня, как снаружи.

И главное — еда.

Длинная стойка раздачи. За ней — промышленные холодильники, одна их дверца была сорвана, но внутри всё ещё виднелись упаковки. На стеллажах — коробки с сухими пайками, консервами, бутылками с водой, пачки сока. На стойке валялись недоеденные бутерброды, фрукты, уже явно несвежие, но...

Мы, не сговариваясь, ринулись к стеллажам. Первым делом — вода. Я схватил две большие бутыли, открутил одну и залпом выпил почти пол-литра.

Мишка, одной рукой, прижал к груди бутылку с соком и пил, давясь и кашляя, но не отрываясь.

Потом — еда. Мы не разбирали. В ход пошли сначала самые доступные вещи: шоколадные батончики со стойки, печенье из открытой пачки. Потом я полез в холодильник. Там нашлись упаковки с нарезкой сыра и колбасы, йогурты (уже сомнительные, но некоторые ещё в сроке), варёные яйца в лотке. Мы ели стоя, молча, быстро, запивая водой, соком, чем попало. Желудки, сжатые долгим голодом, сначала бунтовали, но потом сдались, принимая долгожданную пищу.

Только слегка утолив самый острый голод, мы замедлились. Перенесли несколько коробок с консервами (тушёнка, фасоль) и бутылок с водой в дальний угол столовой, за большой стол, который можно было использовать как баррикаду. Уселись там на пол, спина к спине, продолжили есть уже более осознанно, прислушиваясь к малейшему звуку снаружи.

— Рай, — наконец выдохнул Мишка, отламывая кусок сыра. — Кровавый, вонючий, но рай. Здесь можно... отсидеться. Неделю. Если...

— Если не найдёт тот, кто устроил ту бойню, — договорил я, глядя на защёлку двери. — Или если твари не прорвутся. Но да. Здесь есть шанс.

Мы ели, и с каждой съеденной крошкой, с каждым глотком воды, в нас по капле возвращались не столько силы, сколько сама воля жить. Мы были грязные, измождённые, в крови и пыли, сидели в углу чужой столовой посреди апокалипсиса. Но у нас теперь была еда. И вода. И стены вокруг.

И это, на данный момент, было больше, чем мы могли надеяться.

Сытость — странное чувство. После долгого голода это не просто отсутствие боли в животе. Это глубокая, почти звенящая тишина внутри, где раньше стоял навязчивый, высасывающий шум.

Мы сидели в нашем импровизированном убежище за столом, и я чувствовал, как калории, словно тёплое, густое масло, растекаются по телу. Блаженство, какое же это было блаженство..

Но узел в груди... меня разбирало любопытство. Не истеричное, а холодное, аналитическое. Я должен был понять больше. Пока мы в относительной безопасности. Пока есть еда, чтобы восполнить возможные потери. Кто знает, когда может выпасть ещё такая возможность? Да, честно, говоря кто не мечтал о суперспособностях?

— Миш, — тихо сказал я, разминая пальцы. — Попробую ещё раз. Но не на всё тело. На одну руку. Посмотреть, как оно работает

Мишка, доедавший банку тушёнки, посмотрел на меня устало, но без прежней паники. Он просто кивнул.

— Только если начнёшь синеть — сразу стоп, я тебя по морде дам здоровой рукой. Договорились?

— Договорились.

Я закрыл глаза, снова сосредоточившись на узле. На этот раз я представлял не взрывной выброс, а тонкую, контролируемую струйку.

И это оказалось невероятно тяжело.

Энергия в узле отозвалась неохотно. Она была густой, инертной. Когда я мысленно "потянул" за неё, пытаясь направить в правую руку, она поползла не потоком, а едва заметной, вязкой каплей. И путь её... он не был прямым. Ощущалось, будто она просачивается не по привычным сосудам или нервам, а по каким-то другим, атрофированным, полузаросшим каналам. Они были непривычными, неразвитыми, почти не существующими для такого типа энергии. Каждую секунду я чувствовал, как концентрация расплывается, энергия пытается растечься по телу, а не идти куда я хочу.

Я стиснул зубы, волевым усилием заставляя её течь туда, куда нужно. Хер там плавал, энергия, я тебя не отпущу. Лоб покрылся испариной. Это было похоже на попытку писать левой рукой, если ты правша, да ещё и в полной темноте.

Но понемногу, сантиметр за сантиметром, эта густая, тёплая (теперь уже не холодная) энергия доползла до плеча, потом до локтя, наконец — до кисти. Рука стала... другой. Не сильной пока. А наполненной. Как будто вместо костей и мышц внутри у меня теперь был свинцовый стержень, обтянутый стальной проволокой.

Я открыл глаза. Мишка смотрел на мою руку, будто ожидал, что она сейчас взорвётся.

Я поднял её, сжал в кулак. Обычное движение, но оно отзывалось внутри странной, упругой тяжестью. Я поднёс кулак к краю нашего массивного обеденного стола — добротному, из плотного дерева и металла. Раньше, ударив что есть мочи, я бы максимум оставил вмятину и сломал себе пальцы.

СЖЕЧЬ.

Не весь заряд. Малую, контролируемую часть. Ту самую каплю, что я с таким трудом довёл до кулака.

Внутри руки что-то щёлкнуло. Энергия не взорвалась, а сдетонировала с резким, внутренним толчком. Мускулы на миг стали монолитными, абсолютно твёрдыми.

Я просто сжал кулак, в который упёрся край столешницы.

Раздался негромкий, но сочный ХРУСТ. Не скрип, не треск. Именно хруст ломающегося под давлением дерева и гнущегося металлического уголка.

Когда я разжал пальцы и отодвинул руку, мы оба увидели результат. На краю стола зияла глубокая вмятина, а от неё вверх шла трещина. И в моей ладони... лежал отломанный кусок деревянной кромки с прикрученным к ней куском погнутого металла. Я не вырвал его с корнем — я буквально отломил его, как печенье, своим хватом.