Никто не вышел из машины. Мы сидели, вцепившись в сиденья, и чувствовали, как наши ауры, ещё секунду назад расправленные и уверенные, сжались сами собой. Инстинктивно. Как зрачки от яркого света. От него.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на нас своим безглазым шлемом. Давление нарастало. Не физическое. Энергетическое. Тишина вокруг сгущалась, становилась тяжёлой, вязкой, как жидкое стекло. Даже лесные звуки — щебет редких птиц, шелест листьев — стихли.

И тут он заговорил.

Он ворвался прямо в сознание. Грубый, скрипучий, словно камни перетираются в глубине земных пластов. В нём не было ни злобы, ни ярости. Было холодное, безразличное любопытство, смешанное с лёгким, почти механическим оттенком... голода.

«МА-ЛЕНЬ-КИЕ... ИСКОР-КИ...»

Слова формировались не из звуков, а из сгустков чужеродной, давящей воли. Каждое падало в мозг, как камень.

«БЕ-ЖИ-ТЕ... СУ-Е-ТИ-ТЕСЬ... КУ-ДА-ТО...»

Пауза. Давление усилилось. В висках застучало.

«ВЫ ДУ-МА-Е-ТЕ... ЧТО СМЕ-НА КО-ОР-ДИ-НАТ... ДАСТ ВАМ ПО-КОЙ?»

Он медленно, плавно покачал головой. Жест был почти человеческим, и от этого — в тысячу раз жутче.

«НИКУ-ДА... НЕ ДА-СТ...»

Его «взгляд», невидимый, но ощутимый, как прикосновение ледяного сверла, скользнул по мне, потом по Мишке.

«В ВАС... ЕСТЬ ВКУС... НЕ-ОБЫЧ-НЫЙ... ЗА-ПАХ НО-ВИЗ-НЫ...»

В его голосе прозвучало что-то, что можно было принять за... предвкушение.

«Я БУ-ДУ... РАД... ВСТРЕ-ТИТЬ-СЯ СНО-ВА... КОГ-ДА ВЫ СТА-НЕ-ТЕ... СИЛЬ-НЕЕ... ПО-ПЛОТ-НЕЕ...»

Ещё пауза. Самые страшные слова всегда звучат почти душевно.

«ЧТО-БЫ ОТ-ВЕ-ДАТЬ... ВА-ШЕЙ... НЕЖ-НОЙ... ПЛО-ТИ...»

И с этим последним, леденящим душу «пожеланием», он... перестал быть.

Он просто перестал занимать пространство. На том месте, где он стоял, теперь была только пустая дорога, залитая утренним солнцем, и легкая дымка, поднимающаяся от нагретого асфальта.

Давление исчезло так же резко, как и появилось. Звуки леса вернулись — оглушительно громкие после той тишины. Я ахнул, как будто меня только что выпустили из-под воды. Рядом Мишка сидел, бледный как полотно, его пальцы белыми костяшками впились в панель приборов.

Мы молчали, может, минуту, может, пять. Просто дышали, приходили в себя. Потом Мишка, не глядя на меня, хрипло проговорил:

— Ну что... кажется, у нас появился... поклонник.

Его голос дрожал, но в нём пробивалась старая, едкая нотка. Защитная реакция. Шутка на краю пропасти.

Я не мог ответить. Горло было пересохшим. Я смотрел на пустое место на дороге, где только что стояло существо, для которого мы были... перспективной закуской. Оно не просто угрожало. Оно предвкушало. Как гурман ждёт, когда вино отстоится, а мясо созреет.

Оно знало, что мы растем. И оно было готово подождать. Потому что с точки зрения его, вероятно, бесконечно растянутого восприятия времени, мы созреем быстро. А главное — оно знало, куда мы направляемся. Или не знало, но было уверено, что это не имеет значения. Потому что покоя не будет. Нигде.

Я глубоко вдохнул, выдохнул. Включил зажигание. Двигатель, к счастью, завёлся с полуоборота.

— Поехали, — сказал я, голос прозвучал чужим, но твёрдым.

— Поехали, — эхом откликнулся Мишка.

Мы объехали то место, где оно стояло, стараясь даже не смотреть туда. И снова погрузились в лес, в зелёный туннель дороги. Но теперь ощущение свободы, лёгкости, надежды было безвозвратно отравлено. Его слова висели в воздухе салона, невидимые, но осязаемые, как запах тления.

Оно будет ждать. А нам теперь надо было не просто выживать и строить. Нам надо было расти. Быстрее. Гораздо быстрее. Чтобы в следующий раз, когда этот «поклонник» явится отведать нашей «нежной плоти», у него на языке остался не её вкус, а осколки его собственных зубов.

Я нажал на газ сильнее. Пикап зарычал, набирая скорость. Лес по сторонам превратился в зелёное месиво. Мы мчались вперёд, но теперь это был не бег к чему-то. Это был бег от. И, что самое страшное, мы понимали — убежать не получится. Оставалось только одно: обогнать. Обогнать свою судьбу, став достаточно сильными, чтобы встретить её лицом к лицу и не стать обедом.