— Костыли у нас, правда, острые, — хмыкнул я.

— Тем более ответственность, — парировал он. — Сила обязывает, бла-бла-бла. Хотя, бл*, странно это от меня звучит.

Рассвет начал всерьез сереть за выбитыми окнами. Пора было двигаться. Но прежде чем встать, Мишка задал последний, по-настоящему важный вопрос.

— А как с путями? С этими «Богами»? Решил, куда клонить будешь?

Я вздохнул. Нет, не решил. И, кажется, не хотел решать в лоб.

— Пока — никуда. Буду просто растить Ци. Чувствовать её. Учиться контролю. А там... посмотрим, куда она сама поведет. Может, и правда что-то среднее выйдет. Не чистый «Бог Крови», а... «Бог Выживания».

— Мне нравится, — кивнул Мишка. — У меня тоже. Не просто «Вечная Смерть». А... «Смерть, которая защищает жизнь». Звучит пафосно, зато смысл есть.

Мы встали, отряхнулись. Последний раз оглядели стены этого склада — нашего первого убежища, нашей тюрьмы, нашей стартовой площадки. Никакой ностальгии. Было легкое, почти невесомое чувство завершенности.

— Ну что, поехали? — Мишка хлопнул меня по плечу, его рука была уже не такой ледяной. Или мне просто показалось.

— Поехали, — согласился я.

Мы вышли в серый, холодный рассвет, к нашему серому пикапу, набитому под завязку нашим прошлым и призраками нашего будущего. Двигатель заурчал глухо, но уверенно.

Я сел за руль. Мишка — на пассажирское, положив ноги на приборную панель. Мы посмотрели друг на друга, и в его черных глазах я увидел отражение своего, наверное, такого же взгляда: усталого, много повидавшего, но все еще упрямого. И живого.

— На юг? — переспросил он.

— На юг, — подтвердил я и включил первую передачу.

Пикап тронулся с места, медленно, тяжело разворачиваясь среди развалин. Мы оставляли позади промзону, Касьяна, страхи, кошмары и первую, самую жестокую часть нашего пути. Впереди была дорога. Длинная, неизвестная, опасная. Но наша.

И это было главное.

Трогаться пришлось медленно, как по минному полю. Наш груженый пикап был уже не той юркой тенью, что вчера. Он осел, пружины стонали на каждой кочке, а полный бак и десять канистр в кузове делали его похожим на маленький, неповоротливый танк.

Промзону мы знали как свои пять пальцев — вернее, как пять пальцев, постоянно дрожащих от страха. Каждый перекрёсток, каждую дыру в заборе, каждую потенциальную засаду. Я вёл машину, а моё сознание было разделено: одна часть следила за дорогой, объезжая ямы и торчащие из асфальта арматурины, другая — непрерывно, на минимальной мощности, сканировала округу «Всеведущим». Теперь это был даже не радар, а скорее смутное, интуитивное ощущение угрозы. Я не видел ярких точек, а чувствовал шевеление, агрессию, голод в радиусе двухсот-трёхсот метров.

Первые километры дались относительно легко. Ранний рассвет, холод — Чужие, похоже, не любили это время суток. Мы видели лишь несколько одиноких, замерзших фигур, копошившихся в грудах мусора. Они не обращали на нас внимания, поглощенные своим вечным, непонятным поиском.

Потом начались окраины. Здесь было хуже. Дороги превратились в кладбище металла. Не просто брошенные машины — настоящие баррикады из смятых, сгоревших, перевернутых корпусов. Видимо, здесь в первые дни пытались эвакуироваться, и получилась пробка на века. Объезжать приходилось по дворам, через разбитые заборы, по газонам, усеянным осколками и костями. Пикап скрипел, но держался молодцом. Мишка безмолвно указывал пальцем направление, когда я упирался в тупик — его пространственная память, отточенная неделями вылазок, работала без сбоев.

Иногда путь преграждали не завалы, а они. Небольшие стайки по три-пять штук. Обычные, уровня 2-3, но голодные и агрессивные. Останавливаться и выходить было нельзя — можно было завязнуть. Мишка брал на себя роль турели. Он опускал стекло, высовывался по пояс, и его рука, обёрнутая синеватым туманом, выбрасывала в сторону приближающихся тварей короткие, ядовито-чёрные вспышки «Копья».

Он не пытался убить с одного удара. Он бил по ногам, по точкам опоры. Чужой падал, остальные на мгновение терялись, и мы проезжали мимо, пока они пытались подняться. Иногда один, особо настырный, цеплялся за борт. Тогда Мишка просто клал ему на голову ладонь, и из его пальцев вырывались чёрные нити, впивавшиеся в хитин. Через секунду тварь обмякала и отваливалась, уже мёртвая, а её аура, тусклая и грязная, втягивалась обратно в Мишку. Он с каждым таким «перекусом» становился чуть бледнее, но в его глазах горел холодный, деловой азарт. Конвейер.

Мы молчали. Слова были лишними. Он стрелял, я вёл. Я чувствовал скопление посильнее — сворачивал, даже если это означало петлять лишний километр. Однажды на «радаре» вспыхнула яркая, спокойная точка — что-то уровня 5, сидевшее, похоже, в полуразрушенном доме. Мы замерли, заглушили двигатель, переждали минут десять, пока оно не ушло вглубь квартала. Рисковать с нашим грузом было нельзя.

Через пару часов такого ползучего движения мы выехали на более-менее свободную улицу, ведущую к выезду из города. И вот тут картина резко поменялась.

Слева, за низким бетонным забором, виднелось здание полицейского участка. Вернее, то, что от него осталось. Это место явно стало эпицентром бойни в первые часы или дни Катаклизма. Стены были иссечены не царапинами когтей, а пулями. Крупнокалиберными, судя по выбоинам в кирпиче. Окна выбиты, крыша частично обрушена. Перед входом и на прилегающей площадке лежали десятки тел. И не только Чужих. Много людей в форме и в гражданском. Они не разложились до костей — холод, видимо, сохранил их в жуткой, мумифицированной позе последнего боя. Одни сжимали стволы, другие — зубами вцепились в конечности тварей. Это была не хаотичная резня. Это была оборона. Отчаянная, яростная, и, судя по количеству трупов Чужих, местами даже успешная. Но в конечном итоге — проигранная.

Мы замедлились, проезжая мимо. Даже Мишка перестал смотреть по сторонам, уставившись на это поле боя. Воздух здесь, спустя месяцы, всё ещё пахнет порохом, кровью и чем-то кислым — возможно, остатками химического оружия, которое они, может быть, применили в конце.

— Бл*дь... — тихо выдохнул Мишка. — Они... они сражались. По-настоящему. С оружием, с тактикой.

— И проиграли, — так же тихо сказал я. — Потому что их враг был не просто сильнее. Он был... другим. Неуязвимым для пуль в достаточном количестве. Или их просто было слишком много.

Это зрелище выбило из нас остатки иллюзий, если они ещё были. Мир пал не потому, что люди струсили. Он пал потому, что новая реальность не оставила им шансов на старых правилах. Огнестрел, броня, тактика — всё это оказалось бесполезно против тварей, которые росли, эволюционировали и получали силу из самой системы, что уничтожила прежний порядок.

Мы проехали участок молча, давя на газ, чтобы скорее оставить это мрачное место позади. Дорога пошла на подъём, дома стали редеть, сменились гаражами, потом пустырями. Впереди показался лесной массив и уходящая в него узкая асфальтовая дорога — старая трасса, ведущая, если верить полустёртому указателю, на юг.

Дорога была почти пустой. Парочка легковушек в кювете, одна — с открытыми дверями и пятнами давно высохшей крови на сиденьях. Мы объехали их, и наконец-то смогли выжать скорость побольше. Пикап, хоть и нагруженный, с рычанием набрал 60, потом 70 км/ч. Ветер засвистел в щелях, лес по сторонам поплыл сплошной зелёно-серой стеной. Впервые за многие часы мы могли расслабиться хоть на чуть-чуть. Дорога была прямая, видимость — отличная.

Именно в этот момент, когда чувство лёгкой эйфории от скорости и простора только начало заползать в грудь, мы увидели Его...

Он стоял прямо посреди дороги, в сотне метров впереди. Не появился. Не вышел из леса. Он просто был там, будто ждал. На фоне ослепительного, уже поднявшегося над деревьями солнца, он был чёрным, чётким силуэтом. Тот самый серый комбинезон, гладкий шлем. Существо. Перерождённый.

Я инстинктивно ударил по тормозам. Шины завизжали, пикап занесло, и мы встали поперёк дороги в тридцати метрах от него. Двигатель заглох в гробовой тишине, нарушаемой только шипением остывающего металла и нашим собственным, участившимся дыханием.