— Что, у Бони и Клайда вышла небольшая размолвка? — материализовался перед нами будто бы из ниоткуда Церенов, но Исхаков тут же рявкнул, затыкая его.

— Каха, на хер иди!

— Не вопрос, — поднял тот руки вверх и тут же исчез, но мне уже хватило.

Я развернулась и двинулась прочь, не видя ничего перед глазами из-за пелены накатывающих, как цунами, слез и мучительной горечи какого-то иррационального разочарования. Где, словно глупая гусыня, думала, что Исхаков хоть на пять процентов не прогнил еще до самого основания.

Ошиблась.

Спустя минуты три, не соображая как, я оказалась сидящей в кресле рядом с группой студентов, которые играли «Я никогда не...». Прислушивалась ко всеобщему веселью, но не слышала. И старалась не обращать внимания на того, кто вольготно развалился на диване напротив меня к всеобъемлющей радости Хлебниковой.

Она сразу же приосанилась и оттянула майку пониже, почти до сосков оголяя грудь и стреляя глазами в сторону Тимофея. А меня от этого очевидного дешевого предложения себя на золотом блюде едва не вывернуло. Я содрогнулась от отвращения и закатила глаза.

Но Исхаков тут же поймал эти мои эмоции и чему-то ухмыльнулся, пока я с вызовом встречала неотступный взгляд его черных глаз.

— Ладно, теперь моя очередь спрашивать, — плюхнулся на единственное свободное место Летов, приобнимая с двух сторон девчонок, а одну смачно целуя в щеку, отчего Плаксина поджала губы и затравленно отвела взгляд.

— Ура! — взвыл хор голосов. — Давай, жги, Захар!

И я уж было хотела и отсюда сбежать позорно, но Летов взял меня на слабо, а я не в силах была показать прилюдно собственное уязвленное положение.

— Что, уже убегаешь, Золотова? Боишься, что своими вопросами я выведу тебя на чистую воду?

— Я же говорила, что не играю, — отмахнулась я от него, как от назойливого комара.

— Ну, я так и думал, в общем-то, — рассмеялся парень и тут же забыл о моем существовании, приступая к игре.

А я с ужасом смотрела, как опрокидывает в себя стопку за стопкой Машка, для которой все эти утверждения оказались ложными, и она все же имела указанные грехи. Провокационно и собственнически глядела на Исхакова. И будто бы невидимой рукой придушивала меня снова и снова своими действиями.

— Я никогда не занимался оральным сексом, — озвучил Летов.

Хлоп — это Машка приговорила порцию алкоголя.

— Я никогда не танцевал стриптиз для своего партнера, — поведал следующий игрок, а меня перекосило. От самого вопроса и оттого, что Машка снова выпила. Пока мозг услужливо выдавал картинки, для кого именно она делала все эти вещи.

И каждое следующее отверждение било меня наотмашь.

— Я никогда не соглашалась на секс на первом свидании, — смерив двух счастливо прильнувших к Летову девчонок, горделиво выдала Ритка. Но эффекта это, конечно же, не возымело.

Да и Хлебникова покрылась подозрительным румянцем, медленно облизывая губы и снова вливая в себя какое-то забористое пойло.

— Я никогда не отправлял дикпики, ну или нюдсы в переписках, — заржал кто-то из парней.

И снова Мякиш отличилась.

— Я никогда не занималась сексом втроем, — подала голос девчонка справа от меня, и почти все остались неподвижными, кроме Захара, который отсалютовал всем и влил в себя стопку залпом.

А мне страшнее всего было посмотреть в этот момент на Исхакова, да так сильно, что я наклонила голову и зажмурилась, а затем уверенно поднялась с кресла и все же покинула этот праздник жизни, дабы не видеть, как и он пьет.

К черту их все!

И снова на танцпол, где буквально силой заставляла себя танцевать и веселиться еще несколько часов кряду, не обращая внимания на то, что мозг до сих пор обрабатывал полученную совсем недавно информацию.

Тимофей и Машка. Она отправляет ему свои обнаженные фото в сети, а он принимает ее приглашение. И вот она уже танцует для него стриптиз, а затем берет в рот, радостно причмокивая и закатывая глаза от кайфа. Прямо как в порно, которое мы с девочками украдкой смотрели еще в школе, глупо хихикая и кривясь от брезгливости, не имея понятия, как так женщина в принципе может решиться на подобный порочащий ее шаг.

Вот и сейчас меня всю перекашивало от гадливости.

А еще что-то, словно раскаленным тавро, жгло изнутри. Прямо там, где трепыхалось мое глупое сердце.

Конечно, я могла бы не мучиться и вызвать такси, чтобы уехать отсюда на кудыкины горы, но подобным побегом от проблем я не собиралась радовать своего врага.

Обойдется!

У меня все зашибись!

И так я почти до утра внушала себе, что за ребрами у меня не ноет, голова не пухнет, да и по венам курсирует кровь, а не обжигающий кипяток. Потому что меня не сломить! И точка!

А уже ближе к шести часам утра в компании синих в хлам Плаксиной и Хлебниковой я покинула праздник и направилась в крыло, отведенное для ночёвки женской половины нашей многочисленной компании. Переоделась в пижаму и улеглась в койку, с головой натягивая на себя одеяло и делая вид, что сплю.

Пока рядом шептались подруги, рьяно мусоля сегодняшнее поведение Исхакова и Летова, будто бы только вокруг этих двоих крутился весь мир. Под это бормотание я и уснула.

А когда импульсным толчком вынырнула из сна, то девчонки уже сладко спали. Я покрутилась с бока на бок, но поняла, что уснуть уже не получится, ибо разворочанная грудная клетка требовала анестезии или хотя бы ледяной воды, чтобы чуть прийти в себя.

И я встала с кровати.

А затем пошла в поисках кулера, что видела на застекленной террасе, между женским и мужским корпусом. И за пару минут достигла цели.

Да так и застыла на пороге, а затем резко сдала назад и вжалась в стену, понимая, что из меня разом вышибли весь воздух.

И жгучие слезы.

Всего один кадр. Но четкую картинку будто гвоздями приколотило перед глазами.

И она ошпарила меня неожиданно сильно. Критически! С головы и до самых ног!

Но больше всего пострадало сердце, которое раненой пташкой билось теперь в груди, рыдая в голос. Скуля! И умирая от боли.

Потому что представлять — это одно. А видеть собственными глазами — это совсем другое.

Вот только ужаснее всего было даже не увиденное, а четкое осознание, что именно за чувство в одно мгновение перекрутило меня через мясорубку и выплюнуло кровавым суповым набором из переломанных костей.

Это была она — безрассудная и жгучая ревность к тому, кого я считала своим заклятым врагом...

Яна

Конечно, я могла бы в который раз за сегодня позорно поджать хвост и убежать в кусты. Пф-ф-ф, да любая пришибленная дебилка, умудрившаяся каким-то неведомым образом зависнуть на таком отбитом придурке, как Исхаков, поступила бы именно так.

И правильно бы сделала!

Но я не была серой массой. Да и бегать, поджав хвост мне тупо надоело. Не про меня такие убогие перформансы.

Уж лучше блистать, будучи белой вороной, нежели потерять лицо, слившись в сплошное грязное пятно серой массы.

Я — Яна Золотова.

И, когда меня бьют по левой щеке, я не подставляю услужливо правую для очередной хлесткой оплеухи. Нет! Я хреначу в ответ. Сильно! Потому что я не жалкая размазня и терпила.

Я — королева!

И сама буду определять своих фаворитов, даже если они мне не нравятся. Даже если умираю внутри оттого, что приходится ставить не на того короля.

Пофиг! Пляшем!

Хотя, скорее всего то, что я отчебучила дальше, было не смелостью, а просто последствием шока, который я испытала, в полной гамме прочувствовав, что есть такое душераздирающая ревность. Каждая ее грань меня опутала своими тлетворными щупальцами.

И высушила до донышка.

Я стояла, прислушиваясь к стонам, охам и вздохам, доносившимся с террасы, и безмолвно рыдала, глотая обиду и боль. Сама себя ненавидела за эти чувства постылые, но ничего поделать с ними уже не могла.