— Да мне на него насрать! — заставила я протолкнуть через себя эту ложь.

— Вот и ладушки. Ему и так все легко достается. Пусть хоть тут обломится.

— А Маша?

— А Маше ты больше не друг, Яна.

— Блин...

— Уж как есть, не обессудь. Но я попробую пересказать ей наш с тобой разговор, может, глыба льда начнет таять. В конце концов, ты ничего плохого не сделала. Это же все Исхаков на вас двоих свои опыты ставит. А вы ведётесь, как дуры!

— Я не ведусь! — зашипела я.

— Вот и не будь как Мякиш. Будь умничкой.

Умничкой?

Вот уж нет, кому-то явно не помешает как следует отбить яйца, до отчетливого колокольного звона. Яна Золотова я или где вообще?

Осталось только прожить еще одну неделю, окончательно встать на ноги и вернуться на учебу, чтобы там навсегда расставить все точки над и.

Вот только в институте меня ждал очередной и неприятный сюрприз...

Яна

— Я отвезу тебя, дочь, — крикнул отец с кухни, стоя перед столом и наскоро намазывая масло на хлеб.

— Оставь, — потирая пальцами ноющие виски, попыталась пресечь я его бурную деятельность, — я сейчас в порядок себя приведу, и сама приготовлю нам завтрак. И везти меня никуда не нужно, я на метро.

— Голос прорезался, смотрю? — будто бы не слыша моих слов, отмахнулся от меня папа. — Шевели колготками, дочь, опоздаем ведь.

Я же лишь пожала плечами и отправилась «чистить перышки», как и было велено. Хоть и чувствовала еще слабость в теле и эмоциональную опустошенность, но все же заточение в стенах собственной квартиры на целые две недели едва ли не свели меня с ума. Да и хотелось уже взглянуть в глаза всем тем монстрам, что загнали меня в угол.

И принять бой...

И только один мой личный дневник знал, насколько тяжело дались мне эти дни в почти абсолютной изоляции от внешнего мира. Таблетки, лекции и лишь изредка общение с отцом и Риткой. Вот и все.

Сны — вот где было интереснее и красочнее. Стоило лишь мне закрыть глаза и провалиться в глубокую кроличью нору, как приходил он — мой персональный ночной кошмар. Исхаков. И улыбался мне так, что хотелось упасть перед ним на колени и плакать.

В голос.

А потом просить того, что он никогда бы мне не смог дать. Я ведь точно знала это...

Но измучилась совсем со своими чувствами дикими и необузданными, что рвались из меня и ложились на бумагу личного дневника ровными строчками, но сколько в них было боли и обиды. Сколько сожаления, что я сама клюнула на отравленный крючок злостного манипулятора, а теперь металась, не зная, где взять противоядия. Да и существует ли оно?

Ведь я, даже понимая, какой Тимофей беспринципное и жестокое чудовище, скучала по нему. А потом лезла на просторы социальных сетей, чтобы вновь жадно прилепиться взглядом к лицу и фигуре, от которых мое сердце начинало биться чаще. И пульс шкалил. И румянец заливал с головы до ног.

И воспоминания, как это было между нами, добивали меня. Размазывали. Душили, требуя повторения.

Сколько страниц я исписала, изливая все эти запретные эмоции на бумагу? Много. Очень много...

— Яна, ну и чего ты тут замерла истуканом? Плохо тебе опять? Может больничный продлить все-таки? — окликнул меня родитель, когда я зависла, глядя на собственное отражение в ванной комнате.

— Нет, пап, — вздрогнула я, — все нормально, просто я...

Влюбилась...

— Точно?

— Точнее некуда, — едва ли не всхлипнула я, устав отрицать очевидное. Вот только родному человеку было невдомек, что творится на душе у его дочери.

А когда-то я с пеной у рта отрицала его догадки, что есть двойное дно в моем противостоянии с Тимофеем. Боже, как же эпически я заблуждалась! Ведь уже тогда на полной скорости в него врезалась.

Глупая, самоуверенная гусыня!

— Иди на кухню, Яна. Позавтракаешь и поедем.

— Иду...

А спустя полчаса мы уже мчались по запруженным утренним столичным улицам. А я все разглаживала подол своего шерстяного платья, да поглядывала в откидное зеркало, проверяя, сносно ли выгляжу сегодня. Не превратилась ли в мумию? Не смазались ли на глазах стрелки? Не растрепались ли тщательно уложенные волосы?

Все в порядке. Никакого отката к принцессе.

Я все еще королева. И точка!

— Вот же шакалята, — зарычал отец и чуть вильнул в сторону на дороге, а я в зеркало заднего вида заметила, как две спортивные черные тачки, играя в шашечки, торопятся показать, как им плевать на всех и вся.

— Летов, — прошептала я, когда с нами поравнялся один из автомобилей, из окон которого гремела до неприличия провокационная композиция:

Мало места, мне нужен воздух и бас,

Чтобы подорвать всё, как в последний раз.

Здесь не видно глаз, здесь не видно глаз.

Нас ненавидят копы, значит,

Мы наваливаем бас (копы так не любят нас)...

Я повернула к одногруппнику лицо и наткнулась на совершенно бессовестную физиономию. Но и того парню было мало. Он приступил на носу солнцезащитные очки, а затем залихватски подмигнул мне, улыбаясь абсолютно наглейшим образом.

И все это пока рядом с ним сидела другая девчонка.

Боже, этим монстрам уже ничем не поможешь.

И только я подумала об этом, как Летов притопил газ в пол и стремительно скрылся в плотном потоке машин. За ним уверенно поспешил и еще один болид, за рулем которого я заметила Царенова. И напряглась, ожидая, что вот-вот, из ниоткуда вырулит и их извечный друг Исхаков.

Вот только секунды шли, парни давно оторвались от нас, нарушая все возможные правила дорожного движения, но Тимофея так и не было видно, что неожиданно окатило мои внутренности серной кислотой. И захотелось себе втащить как следует за дурость эту и чувства, которые я уже ненавидела всей душой.

Я превращалась в тряпку из-за него!

— Пап, ну ты чего любуешься на все это? — возмутилась я, так как мне было необходимо хоть куда-то выплеснуть свою злобу.

— А что мне в погоню за ними кинуться, дочь? — хохотнул отец.

— Ну, как минимум!

— Вот уж не думаю. Пусть их родители, раз таких оболтусов настрогали, хоть штрафы заплатят, да бюджет страны пополнят. А так я их поймаю, они в обезьяннике отсидят несколько часов и выйдут. А в том какой практический толк? Разве что пары прогуляют...

— Пф-ф-ф, — закатила я глаза, понимая, что он прав. Но все же!

Они потому и наглые такие, что им все спускают с рук. Оправдывают. Отмазывают. Навешивают несуществующие титулы. Тошно...

— В пятницу бабушка прилетает, — отвлек меня от деструктивных мыслей папа, а я встрепенулась.

— Правда? Не шутишь?

— Уже билеты взяла. Я ей запретил приезжать, пока ты болела. Старенькая она. Но та так к тебе рвалась, да и с Нового года тебя не видела. Соскучилась старушка.

— И я по ней, — улыбнулась, радостная, что скоро представится возможность обнять женщину, которая подарила жизнь моей маме. Жаль только, что она жила так далеко. Но из Питера ее было выманить нереально, бабуля считала, что это лучший город на земле.

Этот разговор о близком человеке отвлек меня от всего, а потому я не заметила, как папа лихо зарулил на институтскую парковку. А там уж клюнул в щеку и распрощался, обещая, что заберет меня сам после пар или пришлет кого-то из ребят, дабы я не шаталась по общественному транспорту, ловя заразу на неокрепший еще организм.

Я соглашалась со всем, не желая его нервировать лишний раз.

А затем потопала к нужному корпусу, аккумулируя все внутренние резервы, чтобы встретиться лицом к лицу со своими персональными демонами: с Хлебниковой и Исхаковым.

Правда, первым на меня зачем-то напал совсем другое исчадие ада.

— Воу, воу, полегче! Мои глаза...

Я обернулась на этот знакомый голос с едва заметным акцентом и нахмурилась, когда парень тут же отлепился от своей машины и под взорами многочисленных студентов стремительно двинулся ко мне.

И обнял, пока я стояла и пыталась постичь, на фига он вообще это делает.