— Каха, какого черта? — непонимающе пробурчала я, когда меня заключили в такие крепкие объятия, что и вздохнуть стало трудно. Рецепторы обварило восточным ароматом его парфюма и запахом поджарого молодого тела.

Вот только я не почувствовала ничего. Ни одно нервное окончание даже головы не подняло и не дрогнуло, дабы отреагировать на эту близость. Зато зачем-то визжало в агонии, когда к нам прикасался Тимофей Исхаков.

— Хэй, сестричка, ты уже поправилась, м-м? — чуть отстранился Царенов и оглядел меня с ног до головы, пока я озиралась по сторонам, замечая удивленные взгляды Плаксиной. И Хлебниковой тоже, что стояла прямо сейчас на крыльце и смотрела на меня, как на кусок дерьма.

Летов закатил же глаза и отвернулся.

Странно. Очень странно, если не сказать большего.

— А я тебе говорил, надо было быстрее садиться в мою машину тогда. И греться. Рядом со мной...

— Избавь меня от нравоучений, Каха, — отступила я на шаг от парня и снова позорно закрутила головой, в жалких попытках высмотреть на парковке Исхакова. И ничего.

— Ну, тогда беги на занятия, сестричка, — только улыбнулся мне Царенов в ответ, — пока я не увез тебя распивать согревающие напитки.

— Дурак, — рассмеялась я, но все же шагнула прочь от этого самодовольного павлина, пытаясь ощутить затылком чей-то взгляд-паяльник.

И ничего.

Пусто!

Везде. Внутри. Снаружи. И только в кармане моей куртки вдруг обнаружилась плитка белого шоколада.

Вот же паршивец!

Покачала головой, но все же переложила сладость в сумку, а затем шагнула в сторону аудитории, где должна была начаться первая пара. Дрожала внутренне, конечно. Вся плавилась от нервного перенапряжения. И будто бы задыхалась, боясь наткнуться на черные, равнодушные глаза.

И почти скулила от внутреннего раздрая, потому что именно его — демона воплоти, мне и было необходимо увидеть.

Любить — это было так сложно.

Так больно.

И так бесконечно невыносимо!

Вот и звонок прозвенел, ударяя меня своей неизбежностью. Пора...

Я перешагнула порог уже давно переполненного студентами помещения. И пошла на привычное место, попутно шаря глазами по множеству одногруппников. И не находя главного, из-за которого страницы моего дневника были исписаны вдоль и поперек.

А затем наткнулась взглядом на то, как Хлебникова показательно поставила на стул свою сумку. Именно туда, где я обычно сидела, и посмотрела на меня так кровожадно, что мне стало смешно.

Дура! Нашла из-за кого пыжиться на ровном месте.

Ну, что мне еще оставалась? Только пожать плечами и пойти дальше. За последнюю парту, как будто бы, так и было задумано. Прямо туда, где сидела Ангелина Стужева. И место рядом с ней, на мое счастье, пустовало.

На него-то я и опустилась. А затем перевела взгляд на недоумевающее лицо девушки и улыбнулась.

— Привет...

Яна

— Осторожно, принцесса, — смешно скривилась Стужева, флегматично взирая на то, как я устраиваюсь по соседству, — не боишься испортить репутацию?

Я же только выше задрала нос и улыбнулась этой странной девчонке, хотя где-то глубоко внутри меня до сих пор скреблись кошки, остервенело закапывая насранное. Вот только черта с два я дам кому-то это увидеть.

— Здесь я задаю тренды.

— Вау, — удивлённо приподняла одногруппница брови, — как бы только отдача не замучила. Но знай: если меня завтра позовут на конкурс красоты вместо тебя, то я не скажу «спасибо».

Я захихикала и покачала головой, а затем присмотрелась к Ангелине. А ведь она правда не понимала, насколько хорошенькая. Вот и пряталась под всеми этими безобразными тряпками и дредами, что совершенно ее не красили. И эти глаза! Боже, они просто завораживали, даже несмотря на то, что скрывались под толстыми стеклами безобразных очков.

И я не покривлю душой, если скажу, что немного завидовала этой ее «изюминке». Один ярко-голубой. Второй — кофейный. В обрамлении густых, чуть подкрученных от природы ресниц. Просто пушка!

— А если честно, — кивнула я в сторону Хлебниковой, — то я думала, что тут и без меня постарались подмочить все, что только можно и нельзя.

— О, будь уверена: так оно и было, — поджала губы девушка, а я стиснула кулаки.

— Подробности? — процедила я свой вопрос.

— Последняя парта! — сурово гаркнул на нас преподаватель и посмотрел с укором. — Разговаривать будете в строго отведенное на это время! А пока все внимательно слушаем меня!

Мы же только услужливо покивали, но болтать не прекратили. Да и как можно, когда тут столько интересного накуролесили в мое отсутствие?

— Мякиш крыла твою венценосную персону в голос все две недели, пока тебя не было, да так красочно, что даже я уши развесила, — прошептала Ангелина, делая вид, что старательно конспектирует слова лектора.

— И что говорила? — прищурилась я, пытаясь взглядом пропаять дыру в затылке бывшей подруги.

Нет, я, конечно, не подарок, не сахар и не стодолларовая купюра, чтобы всем нравится. Но лить на меня грязь там, где наворотили дел все подряд, а не одна я, как минимум несправедливо. А, как максимум — низко.

— Ну, теперь все девочки в курсе, что ты подлая и завистливая дрянь. Что положила глаз на наивного увальня Тимофея Исхакова. Совратила его, бедняжку, а он и повелся на твою злобную красоту. И теперь целых два сердца было разбито, пока Яна Золотова, беспринципная и бессовестная сучка, забавы ради сгубила пацана.

— Однако..., — фыркнула я, потирая указательным пальцем переносицу.

— Забей, — передернула плечами Ангелина.

— Ну, как бы...

— А ты чего хотела, чтобы с таким фасадом, как у тебя, твои подруги исключительно дифирамбы тебе пели? Пф-ф-ф, ну, давай уж, наивную чукотскую девочку не врубай, пожалуйста.

— Эм-м...

— Хотя Плаксина, на мое удивление, тебя защищает.

— Да? — встрепенулась я.

— Ага, — активно закивала Стужева, — стоит только Хлебниковой хайло открыть и начать тебя поносить на все лады, так Рита тут как тут — кидается на амбразуру.

— То бишь?

— То бишь обвиняет во всем как раз Тиму, который, по мнению Машки, конечно же, ни в чем не виноват. Считай, что святой!

— Мексиканские страсти, — с придыханием и закатыванием глаза, прошептала я, и мы обе поспешно прикрыли рты ладошками, пряча свои улыбки.

— На минималках, — подняла вверх большой палец Ангелина и со знанием дела хмыкнула.

— Ну и где же сам Хуан Карлос? — делая вид, что мне все равно, спросила я, хотя едва ли не подавилась собственным сердцем. Оно, дурное и влюбленное, тут же радостно запрыгало и завизжало, приветствуя то, что разговор наконец-то пойдет про его кумира.

А мне тошно стало.

Умом я понимала, что клюнула на исчадие ада, но вот чувствам своим приказать не могла. Они во мне горели ярким пламенем, и, кажется, с каждым днем этот огонь только становился мощнее и губительнее.

Когда тоска глушит.

Когда ревность ослепляет.

Когда сознание подкидывает во снах вожделенные картинки, где между мной и Тимофеем нет ничего, кроме любви.

— Прости, но я не фанатка плохих парней, — пожала плечами Стужева.

— М-м, — стараясь скрыть разочарование в голосе, потянула я.

— Но, кажется, на прошлой неделе кто-то болтал в группе, что у него соревнования на носу, — добавила девушка, а я дернулась и резко повернулась к ней, выдавая с себя с головой. Свое очевидное отчаяние из-за того, что еще одна неделя пройдет в изоляции от черных глаз, глядя в которые дышать сложно. А без них и вовсе не реально.

И Ангелина это заметила.

Посмотрела на меня пристально и чуть прищурившись, а затем глубоко вздохнула, сочувственно поджимая губы. Но ничего по этому поводу не сказала, только покачала головой и отвернулась, принимаясь что-то усердно строчить в своей тетради.

Она тоже посчитала меня конченой идиоткой. Еще одной из бесконечного множества подстилок, которых в стенах этого учебного заведения уже успел пропустить через себя Тимофей Исхаков. И ладно бы я очаровалась по незнанию. Но ведь мне было достоверно известно, за что именно его турнули с прежнего места учебы. Во всех, мать его, подробностях.