И тут же сцены в кинотеатре с моим участием поплыли и смазались, а на диване Исхаков принялся раскладывать уже не Яну Золотову, а Машу Хлебникову. Только в этот раз он не остановился лишь на поцелуях и грязных прикосновениях, а пошел дальше. Пока не довел дело до конца...

Я словно шальная сорвалась с места, схватила чистый стакан и наполнила его ледяной водой до краев, а затем жадно его выхлестала, дабы потушить в себе тот фитиль, что уже грозился сдетонировать и разворотить в очередной раз мои внутренности. А еще я мысленно поставила себе галочку, что ни на какую базу отдыха не поеду. Лучше уж удавиться, чем лицезреть влюбленных голубков весь вечер напролет.

К черту их!

— Ян, ты чего, — тронула меня за плечо Машка, — до сих пор бесишься? Да не переживай ты так из-за меня. Я, конечно, твою заботу ценю, как подруги, но поверь: Тима — хороший. И мы обязательно с ним помиримся, а там уж и вы общий язык найдете однажды.

Меня сейчас вырвет!

— Маш, — посмотрела я на нее с жалостью просто потому, что была уже не в силах ее держать внутри себя, — ты правда думаешь, что парень, который тебя любит, может поступить вот так?

— Как?

— Ну, во-первых, забыть о свидании с тобой.

— А, во-вторых?

Целовать другую девушку и бессовестно лезть ей в трусы! Вот только сказала я совсем иное:

— А, во-вторых, так легко тебя отфутболить.

— Наверное, у него просто что-то случилось..., — прошептала Машка, потирая виски, а я бросила попытки докричаться до абсолютно глухой подруги. И неожиданно мне прям захотелось, чтобы Исхаков ее как следует, образно говоря, об асфальт головой приложил, дабы мозги в ее черепной коробке наконец-то наместо встали. Чтобы нашлось уже уважение к самой себе, гордость, чувство собственного достоинства. А не вот это вот все, где из-за слепой любви она не видит, что рядом с ней моральный урод крутится.

Дура! Так ей и надо!

Отвернулась, но тут же Машка потянула меня за руку.

— Ну-ка, ну-ка, — прищурилась она и всмотрелась в мое лицо, — а что это у нас здесь такое, Яна? Зажигала с кем-то вчера, да, а с нами не делишься?

— Что? — прикоснулась я к губам, переводя взгляд с одной подруги на другую.

— Да, я тоже заметила, что у нее все губы искусаны и подбородок щетиной зашлифован, — хохотнула Ритка, — но не стала акцентировать внимание. Решила, что это и есть то самое «важное дело», из-за которого наша Яна вчера с нами в кино не пошла.

Вау! Да Плаксиной на шоу экстрасенсов впору идти с такими дедуктивными способностями. Что б ее!

— Минус целка, да?

— Ты меня с кем-то перепутала, Маш, — натянуто рассмеялась я, — я после парочки поцелуев не даю.

— Допустим. И кто он? Твой Даня, да?

— Ага..., — отмахнулась я и поспешила сменить тему, так как почувствовала, что меня начало мелко трясти от ярости. Почему? Все просто! Если уж Машка и Ритка заметили на моем лице следы от поцелуев с Исхаковым, то и сам гад ползучий это тоже увидит. Увидит и будет смотреть на меня так, будто бы поимел меня, а я была не в силах дать сдачи.

А-а-а!!!

Вот только ни в понедельник, ни в последующие дни Тимофей в мою сторону даже не смотрел. Причем от слова «совсем». Он превратился в кусок равнодушной скалы, пока я сама ходила мимо него и внутренне тряслась от необъяснимого деструктива. Меня швыряло, то в жар, то в холод, стоило только его мощной, высокой фигуре появиться в моем периметре. Да и в течение пар приходилось несладко, когда мысли каким-то невообразимым образом соскальзывали в воспоминания.

А я с ужасом ловила себя на том, что облизываю губы, пытаясь воскресить вкус этого ненавистного мне парня. И у меня получалось это сделать. Сладкий, мятный леденец — вот каким мне запомнился Тимофей Исхаков. И как бы я ни травила его в своей голове, какой бы термоядерный дихлофос ни использовала, он появлялся вновь. И снова принимался мучить меня угрызениями совести оттого, что я себе позволила. И ему!

Так и тянулась эта неделя.

Бессонные ночи. Тревожные дни. Запретные воспоминания, за которые хотелось себя придушить.

Но всего хуже была боль — иррациональная и необъяснимая. Она словно бы вгрызалась в меня изнутри своими острыми, отравленными ядом клыками, оставляя от Яны Золотовой лишь оболочку.

Или просто ее блеклую тень. А я все силилась понять почему, но не находила ответа. А дома, уткнувшись в подушку, бессильно рычала и шипела, вспоминая, как безразлично смотрели на меня черные глаза моего врага...

Так бы все это, наверное, и длилось, как бесконечная поездка на адской карусели, если бы не наступила суббота, а там уж не грянула та самая поездка за город, на которую меня пригласили, а я не собиралась на ней появляться.

Вот только Плаксина внесла свои коррективы, а я на них зачем-то, как глупая рыбка Дори, повелась...

Яна

— Какие планы на вечер, дочь? — крикнул папа из коридора, в процессе бега по квартире и сбора на очередной внеплановый вызов с работы.

— Обожрусь мороженым, — безэмоционально пробухтела я, — и пересмотрю последний сезон «Секса в большом городе».

— А что мальчики вам никакой активности в честь праздника не приготовили?

— Я хотела активности с тобой, пап. А мальчики пусть идут лесом, — технично съехала я с темы, вырисовывая в своем дневнике каракули. Мне хотелось что-то выплеснуть на его страницы, поделиться сокровенным, но нужные слова не шли. Писала их и зачеркивала, чувствуя, что не могу ухватить суть за хвост.

— Охотно верю, но, Яна, тебе ведь всего девятнадцать. Это же самый чудесный возраст, чтобы отжигать на полную катушку и совершать глупости.

— Спасибо, но я уже отожгла и сглупила, — буркнула я себе под нос и тут же обварилась кипятком с головы до ног — это кровь неожиданно быстро прилила, кажется, ко всем частям тела разом, сбивая меня с толку и заставляя хотеть чего-то непонятного и запретного.

— Что ты сказала? — сунул нос ко мне в комнату отец.

— Говорю: жаль, что ты уходишь, пап!

— Прости, но у нас опять это гребаное минирование. Даю руку на отсечение, что там снова пустышка, как и в прошлый раз, но реагировать мы должны оперативно, ибо сегодня праздник, а значит, в местах скопления людей полна коробочка.

— Знаю. Понимаю.

— Ты тут не грусти, ладно?

— Пф-ф-ф, еще чего, — натянула я на себя вымученную улыбку и отдала под козырек родителю, а тот лишь подмигнул мне. И уже спустя минуты три я осталась в квартире одна. Вздохнула потерянно и на неопределенное время выпала из времени и пространства

Просто сидела и пялилась в одну точку, чувствуя, что каждый мой нерв звенит от внутреннего раздражения. Словно бы меня загнали в клетку и теперь рассматривали под микроскопом, тыкая палкой, то в один бок, то в другой, таким образом вызывая новые приливы тихого бешенства.

Но самой страшной была правда, ведь виновницей всего этого безобразия оказалась я сама. Другая Яна, та, которой раньше никогда не было. Потому что та безбашенная оторва, коей я была прежде, никогда бы намеренно не приговорила себя к домашнему аресту, в попытках спрятаться от внешнего мира.

От своего врага.

Та, старая Яна Золотова надела бы красивое платье и пошла веселиться назло всем. А новая сидела и понимала, что не получится у нее ничего. Видеть Тимофея Исхакова в компании собственной подруги, ну или любой другой девушки почему-то было смерти подобно.

И наступить себе на горло я тоже не решалась.

Чтобы хоть как-то скоротать время и поднять себе настроение, я долго принимала ванну с пеной. Затем кропотливо сушила волосы. И только после, когда часы пробили уже одиннадцать вечера, я, вооружившись ведром с мороженым, уселась перед телевизором с четким желанием закончить этот день на веселой ноте и в компании любимого сериала.

Но не удалось.

Экран мобильного загорелся, привлекая к себе мое внимание, и я вдруг с удивлением обнаружила на нем с десяток пропущенных звонков и сообщений от Плаксиной. Пробежала тут же глазами по содержимому эсэмэсок и нахмурилась.