А после поняла, что не вывезу. И себя потеряю...

А потому уже на следующий день, когда приехала моя бабуля и мы уселись за стол, на котором уже стоял почти съеденный тортик, я и завела разговор, который не могла более откладывать в долгий ящик.

— Ба, — глянула я на родного человека с самым серьезным видом и выпалила, пока решимость моя еще не сдулась, — а ты не против, если я у тебя какое-то время поживу?

— Ну ты спросила, внучка? Конечно, не против, — потрепала меня по руке старушка, уминая за обе щеки торт, подпись на котором ее ничуть не смутила.

Наоборот, она посмеялась от души и нисколечко не обиделась на подобное наглое заявление.

— Ты на лето хочешь приехать, милая? О, это будет супер! Мы отправимся с тобой на мою фазенду за городом и будем там сутки напролет распивать чаи, объедаться малиной и смотреть старые фильмы на ламповом телевизоре. М-м, что скажешь? Нравится тебе мой план?

— Бабуль, я не на лето хочу приехать, — прочистив вдруг забившееся огромным прогорклым комом горло, просипела я.

— Не понимаю, — нахмурившись, всмотрелась в мои глаза вопросительно старушка.

— Я перевестись хочу учиться в Питер, ба, — рубанула я, а спустя пару секунд нашего общего шока, добавила, — я уже все разведала. Нашла институт почти с идентичной учебной программой, правила перевода и все условия.

— Яночка, девочка моя..., — прикрывая рот, покачала головой женщина. Но меня уже было не остановить.

— Проблем не будет, не переживай.

— Но, что случилось, детка? — схватилась за сердце бабушка, а я не стала юлить и придумывать того, чего нет. Тут мне могла помочь лишь правда.

И я ее выдала.

— Я влюбилась, ба. По-настоящему, но, увы, не взаимно.

— Но...

— И если я останусь, то этой любовью воспользуются, ба. Ей же меня и добьют. Пожалуйста, помоги мне...

И жгучая слезинка отчаяния все-таки скатилась по моей щеке.

Но другого выбора у меня и не было. Надо отрывать себя от Тимофея Исхакова. С мясом. Да, будет больно, но я справлюсь! И однажды проснусь, понимая, что я выздоровела.

Что я больше им не болею...

Яна

— Нет! — у отца даже руки дрогнули, когда бабушка на следующий день за обедом все же осторожно, но подняла тему о моих планах на дальнейшую жизнь, но уже не в этом городе.

— Но, пап..., — попыталась я хоть как-то прояснить патовое положение моих дел, да только родитель едва ли мне внимал, за секунду разогнавшись от нуля до сотки.

— Ничего слышать не хочу по этому поводу. Ясно? Все, закрыли тему. Никакого Питера. Точка!

— Андрюша, ну зачем ты так? — стиснула бабуля салфетку своими морщинистыми пальцами и с изрядной долей сочувствия глянула на меня.

— Как? — взвился отец из-за стола, а у меня сердце дрогнуло, потому что я знала, на что именно он будет сейчас давить, и не ошиблась. — После ухода жены у меня не осталось ничего, кроме Яны. Она — это последнее, за что я держусь в этом мире. Мой смысл жизни. И, видит бог, я потакал всем ее капризам, но этой блажи я хода не дам!

— Блажи? — горько прошептала я и подняла на отца глаза, не веря в то, что слышу. Он ведь даже слушать мои доводы не захотел. И заочно поставил свое мнение выше моих приоритетов.

— А что? — фыркнул отец. — Скажешь, причина у тебя есть веская, Яна, чтобы все бросать и мчатся сломя голову в другой город?

— А вот и есть! — тоже подскочила я на ноги, уперевшись ладонями в стол.

— Ну и какая же? Давай, удиви меня? Ногти лучше в Северной столице пилят или платья красивее шьют?

— Ты думаешь, это все, что меня волнует, папа?

— Девочка влюбилась, Андрюша, — качая головой и прижимая руки к сердцу, запричитала бабуля.

— Ах, влюбилась! Ну, тогда другое дело, — закатил глаза родитель, а у меня все внутри упало.

Будто бы вот совсем недавно он еще был родным человеком, а стал куском холодного гранита, который не чувствует ко мне ничего, кроме тотального равнодушия.

Пф-ф-ф, подумаешь, любовь. Приклей подорожник, и все заживет. Так, что ли?

Или взрослые и вправду не помнят, как это бывает, когда душу шиворот-навыворот от первых и самых ярких чувств выворачивает? Когда сердце покрывается ржавчиной, если его в ответ не любят? Когда страшно встречать новый день, потому что он приносит лишь боль? Когда ты разрушаешься каждую минуту, превращаясь в жалкую тень самой себя?

Это несправедливо!

— Я поняла, пап, — усмехнулась я грустно и едва ли не до крови прикусила губу, чтобы только не сорваться в позорную истерику, — можешь дальше не сотрясать воздух.

— Ну и кто он? — будто бы не слыша меня, все продолжал отец.

— Конь в пальто, — передернула я плечами, выходя из-за стола и направляясь прочь из кухни. Стараясь не бежать, чтобы это не было похоже на позорную капитуляцию.

Да только зря, ибо получила пулю в спину от того, от кого меньше всего этого ожидала.

— Исхаков, что ли?

Боже...

Да мне от одной только этой фамилии мозги вышибает. И уже не верится, что когда-то было иначе: легко и просто. А не как сейчас, где каждый шаг словно по минному полю идешь, опасаясь, что уже через секунду тебя не станет.

Просто бум — и нет больше Яны.

— Замолчи, — уперлась я рукой в дверной косяк, переводя дыхание. Но кто бы мне дал оклематься, верно? Кажется, в этом мире уже все были против меня.

— Понятно... Нашла из-за чего трагедию ломать. Яна, ну ты же у меня умная девочка и себя в зеркало видела. Ну, вруби мозги уже наконец-то! Тебе нужно этому парню просто улыбнуться. Один раз, черт возьми! И он будет, вопящей от восторга, лужей лежать у твоих ног!

Бах! Бах! Бах!

Как же ты мог, папа?

— Хватит этого с меня, — прошептала я и бросилась в свою комнату, где наскоро покидала в сумку кошелек, телефон и личный дневник, а там уж и припустила в стороны выхода, где за считаные секунды оделась и выскочила за дверь.

Останавливать меня никто не стал, да и слава богу.

А там уж мне только и осталось что нестись вперед, глотая обиду и разочарование, пока ноги не принесли меня к любимой кофейне на углу соседнего дома. Именно там я и заказала себе большой персиковый латте с малиной и уселась за самый дальний столик.

И принялась строчить в дневнике все свои мысли, без страха, что их вываляют в грязи или обесценят. И только когда очередной лист был исписан полностью моим идеальным каллиграфическим почерком, я немного выдохнула и откинула голову на спинку мягкого диванчика.

Прикрыла глаза.

А спустя несколько секунд вздрогнула.

— Вот ты где, Золотова, — напротив меня уселась Плаксина, а я молниеносно смахнула в сумку со стола дневник и вопросительно уставилась на девушку.

— Что ты тут делаешь? — нахмурилась я, переживая за то, что Рита могла что-то успеть прочитать на страницах, исписанных слишком личным.

— Ну, вроде бы как с тобой разговариваю. Разве нет? — рассмеялась рыжая, но я только оглянулась по сторонам, ожидая очередного подвоха от этого недружественного для меня мира.

Но ничего не находила. Вот только сердце тарахтело где-то в горле, будто бы чувствуя скрытую угрозу.

— Слушай, я тут с утра до тебя дозвониться не могла. Начала переживать, если что. Мы же дружим и все такое. И вроде бы как должны беспокоиться друг о друге. Вот я и решила нагрянуть к тебе без предупреждения в гости. Благо живу в одной станции метро от тебя. А там уж дверь открыл твой отец и сказал, что ты, скорее всего, будешь заседать тут — в своей любимой кофейне. И как видишь, не ошибся.

— С ума сойти..., — потерла я ноющие виски, но тут же вздрогнула, так как Ритка начала смеяться.

— Шучу, конечно. Еще бы я за тебя переживала. Ведь Яне Золотовой и ядерная война не страшна. На самом деле я хотела пораньше встретиться, чтобы вместе поехать на пейнтбол.

— Я Хлебникова чего?

— Пошла в отказ, — закатила глаза рыжая и изобразила рвотный позыв, — видите ли, там не будет Тимофея-Ясно-Солнышко.