Тут было понятно без слов — Исхаков списал ее в тираж.

— Маш, ну не плачь, — сподобилась я на жалость, хотя и считала, что Хлебникова получила справедливо оттого, что сама сунулась к мудаку. Чего теперь локти кусать?

— Все равно я его дожму! — рявкнула девушка и сжала руки в кулаки.

— Что он тебе сказал? — спросила Ритка.

— Ничего. Даже слушать не стал, только отмахнулся и все. Я уже дважды к нему ходила, но Тима лишь предельно вежливо шлет меня по конкретному маршруту — куда подальше!

— Урод, — буркнула я.

— Но я ведь его люблю! Я не могу без него! И никому не отдам! — захныкала Машка, а Плаксина обняла ее и погладила по несносной голове.

Я же только закатила глаза и вернулась на танцпол, выкидывая из мыслей все и вся, чувствуя какое-то иррациональное внутреннее удовлетворение. И сразу кровь забурлила чуть тише. И вопли глупого сердца стали не такими пронзительными. И Исхаков почти оставил в покое мое сознание.

Осталась только я. И музыка, которая уносила меня все дальше от этой реальности.

Спустя, казалось бы, бесконечность, устав от оглушающего рева толпы и громкого бита, я по-английски покинула импровизированный танцпол и пошла в поисках обычной ледяной воды и тишины. Свернула в темный коридор. Минула несколько комнат, где ребята в более спокойной атмосфере рубились в твистер, карты на раздевание и просто предавались разврату, целуясь и тискаясь по темным углам.

Я же шла дальше, пока не наткнулась на небольшое помещение, где никого не было, кроме пары пустых диванов и кулера с водой. К нему-то я и двинула, а уже спустя несколько секунд едва ли не подавилась, когда услышала позади себя тихий, вкрадчивый голос:

— Удивлен на самом деле, что ты приехала, Золотова. Думал, твой парень не отпустит такую красотку на всякие там пьяные вписки.

— Ты напугал меня, Захар, — с осуждением посмотрела я на одногруппника, а затем уже планировала соврать в очередной раз про Данила, но проглотила язык. Потому что Летов, усевшись на подоконник и смотря на меня с насмешкой, снова заговорил, совершенно игнорируя мои слова.

— А потом я понял. Скролил сети, к тебе заглянул, дальше перешел на страницу к твоему Данилке. А там знаешь что?

Вот же таракан!

— И?

— Расстались, да? — жалостливо окинув меня взглядом, спросил парень.

— Я его бросила, — задрала я подбородок выше.

— М-м, ну мальчик страдал недолго, если хочешь знать. У него там вся стена усеяна снимками с новой возлюбленной.

Вот же падла! Просила же подождать немного! Блин...

— Ревность пытается вызвать, — нашлась я с ответом.

— И как, успешно?

— Пф-ф-ф, конечно, нет, — пожала я плечами и зачем-то добавила, — прошла любовь, завял помидор.

— Любовь..., — будто бы просмаковал на языке это слово Летов, а затем с усмешкой глянул мне за спину и добил. — Слышал, Тим? Наша королева умеет любить.

Меня словно кипятком обварило. И повернуться было страшно так, что руки дрогнули. В груди пожар вспыхнул и мозг оплавился. А между тем от дальнейших слов Захара хотелось отряхнуться. Или устроить истерику.

— А еще Золотова совершенно свободна. Прикинь? Только завявшие помидоры прополоть и в путь. Правда, наверное, придется бедному Тимошке встать в очередь. Да же ведь, Яна? — выпятил нижнюю губу Летов и посмотрел на меня так заискивающе, что я не выдержала и фыркнула.

А затем соврала. Безбожно. Бесстыдно. Но так мастерски, что комар бы носа не подточил.

— Помянем Тимошку, — смахнула я с плеча невидимую пылинку, — ибо придется ему в этой очереди сдохнуть. Какая незавидная и бесславная смерть. Плак-плак!

И только тогда, набрав в легкие побольше воздуха, я наконец-то повернулась к своему заклятому врагу. И меня, как лавиной снесли эмоции. Страшные. Пробирающие. Жгучие.

Но я пренебрегла ими всеми.

Подняла руку, выставляя перед собой средний палец, и вытерла им невидимые слезы с век, смотря прямо в черные глаза Тимофея Исхакова. А затем улыбнулась ему победно и пошагала прочь, слыша, как в спину мне ударяется громкий смех Летова.

Пока мне почему-то хотелось плакать...

Тогда я еще даже не догадывалась, что в этот вечер мой персональный кошмар все-таки сделает это — доведет меня до слез.

Вернувшись в большой зал, я принялась бродить от одной компании к другой в поисках наиболее забавного места, дабы разбавить свой явно испорченный вечер. Кислая рожа Исхакова, который смотрел на меня, словно на надоедливую и кусачую блоху, напрочь стерла остатки хорошего расположения духа и въелась на подкорку головного мозга, словно серная кислота.

И даже вид поникшей Хлебниковой более не радовал меня, а лишь вызывал раздражение. Что взять с дуры, кроме анализа? Да и тот плохой...

Я на какое-то время замерла рядом со столом, за которым играли в пьяную рулетку парни, едва ли уже ворочая своими языками от выпитого. Но азарта им было не занимать, и он, как ни странно, передался и мне тоже.

До поры до времени...

— Яна, золотце, сделаешь за меня ставку? — повернулась ко мне темноволосая макушка. Со спины я сразу и не признала давнего знакомого, с которым некогда тесно успела пообщаться в ночном клубе.

Каха.

— Осторожно, Царенов, у Золотовой тяжелая рука, — послышался за моей спиной ненавистный, пробирающий до костей голос Исхакова. И стоял он сейчас так близко ко мне, что позвоночник прошил разряд колючего электричества, а вслед за ним ледяные мурашки обсыпали меня с головы до ног.

— Личный опыт сказывается, да, Тимофей? — как-то уж слишком скабрезно улыбнулся Каха, а затем и глумливо захохотал, окидывая нас таким чертовски понимающим взглядом, что меня в моменте затошнило.

Вот только я собиралась назло всем и Исхакову, в частности, сделать эту долбанную ставку, а сейчас уже вся словно задохнулась от ментальной, хлесткой пощечины этой уродливой реальности.

Меня хватило только на то, чтобы усмехнуться и повыше задрать свой нос, а затем крутануться на месте и, толкнув плечом Тимофея, ломануться куда глаза глядят. Но этому гаду, видимо, мало было для меня унижений в сегодняшний вечер.

Уже через пару секунд его рука, будто бы клешня чудовищного краба, намертво вцепилась в мое предплечье, заставляя остановиться и развернуть в его сторону.

— Какой же ты..., — тут же пошла я в атаку и змеей зашипела ему прямо в лицо, силясь словить благословенную ярость, а не позорную капитуляцию, где обида выжимает влагу из глаз по щелчку пальцев.

А Исхаков между тем оскалился, суматошно шаря по моему лицу каким-то непереводимым взглядом, будто бы больным и уязвимым. Не знала бы я, что Тимофей самый гадкий персонаж на всей планете, то решила бы, что мне не привиделось. А так...

— Какой?

— Мелочный урод!

— Я ничего ему не говорил, — зарычал он, подавшись ко мне еще ближе и нависая, как скала, а еще ошпаривая своим особенным ароматом, от которого по необъяснимой причине плавились мои многострадальные мозги.

— Конечно, не говорил. И как я могла усомниться? Так, только чуть-чуть похвастался подвигами, да? — позорно дрожащим голосом вытолкнула из себя я.

— Яна..., — еще больше сократил расстояние между нами, а я закончилась.

Сразу перед глазами, словно чумное облако, восстали мысленные образы, как именно он мог бы облить грязью мои первые томительно прекрасные моменты близости. И наслаждение, которое я ни с кем до него не испытывала.

Поцелуи.

Прикосновения.

Безмолвное согласие на все.

А он просто взял и спустил все это в унитаз. Бравурно и кичливо, с пеной у рта, поведал своим прихвостням о том, как разложил «неприступную» Золотову легко и без напряга. Сунул ей руку в трусы без предварительных расшаркиваний и дополнительных стимуляций в виде конфетно-букетного периода.

— Грабарки свои от меня убери, — дернула я плечом, высвобождаясь из этой невыносимой хватки и тут же делая шаг назад, — и больше никогда не смей ко мне прикасаться.