Спустя минут десять, а то и все пятнадцать, мы все же смирились с неизбежным провалом. А я вздохнула и выдала:

— Ладно. Мой косяк, мне и решать. Сейчас я вам что-то из своих запасов принесу. Пока тут сидите и ждите, — строго наказала я подругам, которые в одних бюстгальтерах восседали на крае ванной и с укором смотрели на меня.

Но я только отмахнулась от этого всего, а затем вышла за дверь и двинула прямоходом в свою комнату, дабы быстренько отыскать замену испорченным вещам в своем шкафу.

Перешагнула порог да так и замерла истуканом, не веря в то, что вижу. Потерла глаза, но картинка не изменилась. Стояла, как приколоченная, убивая меня своей реальностью и неизбежность.

Душила.

Топила.

Резала на живую!

Да не может этого быть...

Я открыла рот и только уж было возмущенно выкрикнула, какого художника эта сутулая собака рыщет и вынюхивает по моей комнате, но голос подвел меня. А уж если быть точнее, то совсем мне отказал. Ни звука произнести не вышло. Лишь стояла, открывала рот, словно тупая рыбина, выброшенная на берег, чувствовала, как сердце колошматит где-то в горле, и в ужасе смотрела на Тимофея Исхакова.

В моей спальне.

Он стоял ко мне спиной, рядом с кроватью и кончиками пальцев водил по подушке.

— Миленько тут у тебя, — услышала я его голос, чуть хриплый и насмешливый. И он искромсал меня не хуже острой бритвы.

А я едва ли впервые в жизни не схлопотала апоплексический удар от обуявшей меня паники. Потому что именно там, под этой чертовой подушкой лежал мой личный дневник, половину страниц которого уже были вдоль и поперек исписаны мною. И все бы ничего, да только текст был слишком личным, таким, с которым даже к священнику на исповедь не пойдешь.

Да и как?

Святой отец, простите, я согрешила. Во снах я уже не раз с радостью отдавалась на милость своего злейшего врага. Я стонала под ним. И позволяла ему всякое. А еще вытирала с глаз неожиданно набежавшие слезы счастья, стоило лишь этому гаду признаться мне в любви.

Тут никакая епитимья не поможет. И индульгенции бессильны.

Тут только может быть назначена лоботомия и принудительное лечение.

Но это ведь только мои проблемы. И Исхакова они никак касаться не должны. Начитается мемуаров от Яны и вообразит еще, что он не просто первосортная скотина, но еще и пуп земли.

Вот только пока я пыталась вновь накачать легкие спасительным кислородом и найти в себе силы для достойного отпора, Тимофей уже успел хорошенечко осмотреться в моей комнате и почти вплотную подойти к зеркалу, пристально рассматривая то самое, подаренное мне неделю назад черное сердце.

— Смотрю, ты заблудился? — сипло прокаркала я и сама удивилась, услышав этот изуродованный нервами голос.

Да что со мной, черт возьми? Давай, Яна, иди на кухню, возьми отцовский тесак для разделки мяса, а еще лучше достань охотничье ружье из сейфа и покажи этому недоноску, где раки зимуют.

Стоишь, блеешь, как мышь потыканная. Тьфу...

— Я? — будто бы искренне удивился Исхаков и театрально прижал руки к груди. — Я приехал тебя поздравить, Яна. От всей, так сказать, души. Не веришь?

— Убирайся отсюда, — прошипела я змеей, но этому персонажу было плевать на мои речи.

У него там была своя волшебная атмосфера.

— Слушай, никак не пойму, чего ты в этот день знаменательный такой гарем девиц вокруг себя собрала, м-м? А где же твой парень? Неужели он не поспешил поздравить свою любимую девушку с днем ее рождения?

— Не твое собачье дело, как и с кем мне отмечать такой день, — огрызнулась я.

— Ну, да. Не мое. Ты права. Вообще насрать, но все же...

Он глумился надо мной, а я велась. И мне бы высмеять его за то, что он всё-таки рыскал по моим страницам в социальных сетях и разглядывал те самые постановочные фото, которые я с таким усердием добывала. Но нет! Я зачем-то позволяю себя топить...

Понимаю, да.

А ничего с этим поделать не могу.

— Избавь меня от своих умозаключений, Тимошка. Но сделай милость: собери руки в ноги и вали на хрен из моего дома. Выход — там! — улыбаюсь я, указывая ему направление и складывая руки на груди, но между тем чувствую, как внутри у меня все дрожит. Вибрирует. Резонирует. Трескается в его присутствии.

Королева или нет, но я живая. И что-то рушится внутри меня, когда этот парень рядом, и смотрит на меня вот так...

Будто бы я никто — ноль без палочки.

До расплавленного серого вещества наконец-то начало доходить почему он тут. Из-за чего. Из-за кого.

Вот только отчего мне так трудно дышать в эту самую минуту? Почему тело покрывается липкой испариной жуткого трепета? Почему мне хочется ударить этого парня прямо сейчас? То неведомо...

— Как грубо, Золотова. Но позволь заметить кое-что, ок?

— Не позволю...

— И все же, — снова, подобно Чеширскому Коту улыбнулся Исхаков, — спаленка твоя симпатичная, конечно, и все такое, но уж прости, не смахивает на ту, в которой водится даже паук по имени Иннокентий в темному углу за шкафом. Что уж говорить про других особей мужского пола, да? Никаких фотографий. Милых рамочек в виде сердечек. Подарков. Цветов. И прочей хрени, коей пичкают себя влюбленные сердца.

И он непонимающе развел руки в стороны, смотря на меня исподлобья, но так бессовестно. И торжествующе.

Тварь!

Ненавижу!

— Итак, где же он, этот твой рыцарь на белом коне, м-м? Или постой..., — и Исхаков наигранно прижал ладонь к губам, выпучив на меня черные глаза, — неужели бравый молодец сбежал от тебя, не выдержав тяжелого характера? Ах, бедняжка...

Бах! Бах! Бах!

Одновременно с оглушительными ударами сердца я представляла, как в упор расстреливаю этого мудака. Опустошая обойму. Опустошая себя.

Но ведь надо было ответить. Причем так, чтобы у него случился нервный энурез как минимум. А потому я заставила себя откинуть голову назад и рассмеяться, а затем впиться в его глаза уничижительным взглядом и максимально пренебрежительно процедить, игнорируя то, что внутри меня все крошилось и разрушалось от иррациональной боли.

Страшное ощущение...

Шаг.

Еще один.

И еще. Пока мы не оказываемся друг напротив друга на расстоянии вытянутой руки. Я напрягаюсь до предела, но все же пру как танк по этим зыбучим пескам. Потому что знаю: если драка неизбежна, нужно бить первым.

— Жаль.

— Что? — улыбается он мне и чуть подается ближе, но я не отступаю ни на миллиметр.

— Очень жаль тебя расстраивать, Тимофей, но так уже вышло, что мне нет особой надобности, в отличие от некоторых, самоутверждаться за счет противоположного пола и засорять каждые пять минут эфира собственной жизни общением с поклонниками. Тут бы как-то найти время от них отдохнуть, знаешь ли.

А теперь улыбку в студию.

Победную! Наглую! Очаровательную! Ту самую, от которой парни сходят с ума и теряют сон.

Но долбанутый Исхаков ничего не потерял. И даже лицо держал кирпичом. Оскалился беззаботно и медленно облизнулся, почему-то смотря не в мои глаза, а на мои губы. А затем окончательно сократил расстояние, разделяющее нас.

Наклонился ко мне совсем уж близко. Так, что показалось, еще немного и между нами влупит со всей дури молния.

— В отличие от некоторых, Золотова? — усмехнулся он мне в губы, чуть прикрывая веки, а меня пронзила дикое ощущение дежавю. Из моего сна, где этот самый парень стоял рядом и собирался сделать со мной что-то очень страшное.

И очень пошлое...

— А не ревнуешь ли ты часом, детка? — его слова, как отравленные стрелы. Выносят враз. Крутят! Насилуют! Заставляют смотреть правд в глаза.

Но я сильнее!

Я же Яна Золотова, верно? А не девочка для битья.

И я поднимаю руки, и начиню аплодировать. Громко. И смеяться. Смяться. Смеяться!

И плевать мне на то, что его слова как-то по-особенному метко бьют в мое сердце. Разрывают плоть. Уродуют. И делают нестерпимо больно.

Мне фиолетово. Я в домике!