Ещё я больше всего хотел высказать этому ублюдку Лойду за то, как он с ней обошёлся. Но вот она, трагедия моей жизни: я не был создан для громких слов и сцен. Зато я намеревался прожечь его взглядом при следующей встрече — это я умел.

Всю жизнь мне приходилось искать другие способы общения, кроме речи. Мимика — один из них. Жесты, поза тоже. Удивительно, сколько можно сказать одним только наклоном головы, тем, как выглядят плечи — напряжённо или свободно, скрещены руки или опущены вдоль тела.

Когда я посадил Мэгги себе на колени, это тоже был своего рода язык тела, только в преувеличенной форме. Так я хотел показать, что рядом со мной ей безопасно. Что она может быть ближе, если захочет.

Мысль о том, что она прошла весь путь до отеля, а какой-то портье позволил себе грубость, просто выводила меня из себя. Из-за этого раздражения я и позволил себе быть таким прямым, когда мы остались вдвоём. Просто потянул её к себе, как будто имел на это полное право. Как будто её место было именно там. И, по правде говоря, я так и думал.

Аромат её духов — цветочный, лёгкий, смешивался с запахом жасминового шампуня. Это было пьяняще. Пока она сидела на мне, я едва мог сосредоточиться на мониторах, борясь с желанием прижаться губами к её мягкой, хрупкой шее.

Хватит о ней думать.

Но чем дальше, тем сильнее она занимала мои мысли. С воскресенья я никак не мог перестать думать о том, что она рассказала: мать выгнала её из дома, когда ей было всего шестнадцать. Какой человек способен так поступить со своим ребёнком? Она не стала рассказывать, куда пошла после этого, и я не смог спросить, но сама мысль о том, что она тогда, возможно, осталась одна — может быть, на улице — вызывала почти физическую боль, даже если это было давно.

Поразительно, как хорошо она держится, несмотря на такое прошлое. Она явно стеснялась своей квартиры — да, дом старый, потрёпанный, но мне там понравилось. Маленькое, уютное пространство, пахнущее ей. Она сделала это место своим, придала ему характер, и мне нравилось видеть, где она живёт, когда не работает и не едет на автобусе.

Вспомнив про телефон, я достал его, чтобы проверить, не было ли звонков или сообщений, пока он был у неё. Одно голосовое от Найджела. Я не стал слушать — всё равно там было бы то же самое: очередные извинения. Он клялся, что изменится, что перестанет пить, что больше не будет задирать Мэгги и её соседей.

Хорошо, пусть говорит. Но я считал, что ему ещё нужно пострадать. К тому же извиняться он должен не передо мной — перед ней.

И тут меня осенила мысль.

Я набрал сообщение:

Я: Пойди и извинись перед Мэгги и её соседями лично. Тогда я тебя прощу.

Ответа долго не было. Только под конец смены пришло уведомление:

Найджел: Ладно. Сделаю.

Сначала я удовлетворённо кивнул, но вскоре закралась тревога: а вдруг он вовсе не извинится, а наоборот — пойдёт и выместит злость на ней за то, что я узнал правду?

У Найджела бывали вспышки — упрямые, мстительные. Черта, мягко говоря, не самая приятная. Но мы знали друг друга столько лет, что я привык закрывать на это глаза. Может, это и неправильно, но близких у меня почти не было, и терять друга из-за пары неприятных черт не хотелось.

Когда я подошёл к автобусной остановке вечером, Мэгги уже была там — закутанная в шарф, в тёмно-синем пальто, застёгнутом до подбородка. Когда наши взгляды встретились, в груди разлилось тепло, и почувствовалось что-то похожее на тоску. Я поймал себя на мысли, что хотел бы видеть её не только в автобусе. Может, она снова придёт ко мне на ужин? Надеюсь, Найджел не успел её отпугнуть.

— Привет, — сказала она, когда я подошёл ближе, так что наши руки чуть коснулись.

Я наклонил голову в ответ, заметив, как у неё покраснели от холода щёки и кончик носа. Мне захотелось просто поделиться с ней своим теплом. Я шагнул ближе. Мэгги с интересом следила за каждым моим движением и вздохнула, когда я взял её маленькие ладони в свои. На пальцах — лёгкие мозоли, следы тяжёлой работы. Меня это задело: хотелось избавить её от всего этого, убрать трудности, сделать жизнь мягче. Нереальное желание — я ведь не богатый парень, чтобы решать всё деньгами. Но сейчас я мог хотя бы прогнать холод.

Я медленно поднёс её руки к губам и подул тёплым воздухом. Она тихо выдохнула. Горячее дыхание скользнуло по её коже, и она снова вдохнула — глубже, настороженнее, её глаза метнулись ко мне, в них немой вопрос: Что ты делаешь?

Помогаю тебе согреться.

Её ресницы дрогнули, когда она посмотрела на меня снизу вверх, и меня снова пронзило то внезапное, почти нестерпимое желание поцеловать её.

Пришлось собрать всю ту пресловутую силу воли, чтобы не поддаться этому. Не отпуская её рук, я поднёс их к её щекам, чтобы прогнать холод.

— О, — выдохнула она. — Эм… спасибо. — Она нервно засмеялась. — Ничего себе, у тебя такие тёплые руки и… — Её взгляд скользнул к моим губам, и я приподнял бровь.

Что она собиралась сказать? Что у меня и губы тёплые? От одной этой мысли перед глазами вспыхнули картинки всех тех мест, куда я хотел бы их прижать.

Я продолжал смотреть ей в глаза, замечая, как она всё сильнее смущается. Почему я никак не мог перестать думать о том, чтобы прикоснуться к ней снова и снова? Наверное, потому что наконец понял, как мне нравится, когда она появляется рядом — в моём пространстве, в моей жизни. Хотел, чтобы она приходила как можно чаще.

Я грел её лицо, пока не подъехал автобус, и только тогда отпустил. Опустив руки, я спрятал их в карманы её пальто, а потом отстранился. Мы поднялись в автобус, и я направился к нашим привычным местам, жестом предлагая ей сесть у окна, сам устроился с краю.

Сегодня поездка выдалась тихой. Обычно Мэгги просила меня показать ей какие-нибудь новые жесты, но сейчас она молчала — задумчивая, погружённая в себя. Я гадал, устала ли она, или, может, я слишком увлёкся прикосновениями и стоило бы быть сдержаннее. Хотя, судя по тому, как она закрыла глаза, когда я дышал тёплым воздухом ей на ладони, ей это, кажется, совсем не мешало. Скорее наоборот — будто моё тепло успокаивало её.

Когда автобус остановился на нашей остановке, я встал, пропуская её первой, а затем вышел следом. Она повернулась ко мне, слегка смущённо улыбнувшись:

— Я сегодня не сразу домой. У меня… встреча.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Ну, не встреча, — поправилась она, заправляя прядь за ухо. — Это занятие. Курс для взрослых. Помнишь, я рассказывала про уроки грамотности? Пора уже перестать бояться. Если всё получится, тебе, возможно, больше не придётся так долго ждать, пока я прочитаю твои сообщения.

Горделивое тепло разлилось в груди — хотя вроде бы и не моё дело гордиться ею. Мэгги не принадлежала мне, как бы мне этого ни хотелось. Но я восхищался её решимостью. Я знал, как непросто начинать что-то новое.

Её слова напомнили, что у меня до сих пор нет её номера. Я достал телефон, открыл новый контакт и вписал её имя, после чего протянул ей экран.

Она посмотрела на него, потом на меня. — Ты хочешь мой номер?

Я кивнул. Её губы тронула маленькая улыбка.

— Хорошо, — тихо произнесла она и ввела цифры.

Телефон вернулся ко мне, тёплый от её рук. Я убрал его в карман и показал жестом: — Удачи на занятии.

Она нахмурилась, виновато улыбнувшись. — Прости, не совсем поняла.

Вместо того чтобы писать, я просто обнял её. И как всегда, меня сразу накрыло её запахом, мягким и тёплым. Маленькие ладони упёрлись мне в грудь, я сжал её немного крепче, потом отпустил.

— Ну, — улыбнулась она, опуская взгляд, а потом снова подняв его, — тогда до завтра?

— До завтра, — ответил я жестом, и мы разошлись в разные стороны.

В следующие несколько дней я писал Мэгги пару сообщений, но она чаще отвечала эмодзи или гифками. Похоже, ей всё ещё было неловко из-за ошибок в тексте.

Когда в среду вечером я спросил, как прошло занятие, она ответила смайлом с поднятым вверх большим пальцем. Я решил, что всё прошло хорошо. Неделя пролетела, и к воскресенью я стал думать, не забыла ли она про приглашение на ужин. Я так и не напомнил ей об этом, когда провожал в пятницу.