Остап замер. Лицо побледнело, глаза расширились от шока. Он моргнул, пытаясь осмыслить услышанное. Наконец выдавил из себя:

— Когда… когда тебя не станет? Отец, ты… ты болен? Умираешь? — Голос парня задрожал. — Почему ты мне ничего не говорил⁈

Преображенский замер на секунду, а затем разразился громким смехом. Он хохотал так заливисто, что согнулся пополам, держась за живот. Слёзы покатились по щекам от безудержного веселья. Даже мимики остановили работу и синхронно повернули головы, наблюдая за странным поведением профессора.

— Ха-ха-ха! Остап! Боже, какое лицо! — Преображенский вытер слёзы, пытаясь отдышаться. — Сын, ты меня не так понял! Я не умираю! Совсем наоборот!

Лицо Остапа побагровело, он почувствовал себя глупо. Но всё же облегчённый вздох вырвался из его лёгких:

— Идиот старый. Ты чуть не довёл меня до сердечного приступа, — буркнул Остап.

Преображенский успокоился, выпрямился, провёл рукой по лысине:

— Прости, прости. Не удержался. Слушай внимательно, мальчик мой, — он закатал штанину, продемонстрировав розовую кожу на щуплых ногах. — Сменял свои железяки на бренную плоть, не глядя! — торжественно заявил он.

— Михаил передал тебе доминанту регенерации? — совершенно не впечатлившись, спросил Остап.

Преображенский расплылся в гордой улыбке:

— Скорее, он дал образец крови, из которого я сделал регенерационную эссенцию, сын мой! Моё величайшее творение! Я использовал её на себе, и вот результат. Моё тело полностью исцелено! Даже гастрит вылечил, представляешь? Теперь я могу пить кофе целыми литрами, и есть жирную пищу вёдрами! Никакого дискомфорта! Я чувствую себя лучше, чем когда-либо!

Остап медленно выдохнул, плечи опустились от облегчения. Улыбка расплылась на его лице:

— Отец, ты молодец. Я рад за тебя.

— Я тоже рад, но давай вернёмся к делу, — голос профессора снова стал серьёзным. — Остап, я не вечен. Рано или поздно смерть придёт за мной. Через десятилетия, может, через столетие, кто знает. Но род Архаровых нуждается в учёных, таких, как мы с тобой.

— Но я не учёный, — парировал Остап, сложив руки на груди.

— Пока что нет. Но ты станешь им. С твоей памятью и способностями, сможешь достичь таких вершин, которые мне даже не снились!

Остап вздохнул и неуверенно кивнул:

— Если ты веришь в меня, то я приложу все возможные усилия, чтобы оправдать твои надежды.

Преображенский крепко обнял Остапа и обвёл рукой лабораторию:

— Здесь мы запускаем производство регенерационной эссенции в промышленных масштабах. Десятки тысяч доз в неделю. Ты будешь работать со мной, изучишь каждый из процессов. От подготовки ингредиентов до финальной стабилизации формулы. Я научу тебя всему, что знаю, мальчик мой.

Лаборатория продолжала жить своей жизнью, даруя человечеству призрачный шанс на прекрасное будущее. Если всё получится, то эссенция, спасёт миллионы жизней, а ещё род людской получит гениального учёного, который продолжит дело отца.

Село Амгуэма. Неподалёку от Берингова пролива.

Снег валил крупными хлопьями, превращая мир в молочно-белую пелену. Видимость была паршивой, дальше десяти метров не разглядишь ни черта. Ветер выл, швыряя снежную крупу в лица, пробираясь под одежду, заставляя поёживаться. Но местные привыкли к такой погоде. Для них это была обычная зима, ничего особенного.

У самого берега реки Амгуэма трое рыбаков вытаскивали сети. Промёрзшие пальцы с трудом разбирали узлы, освобождая серебристых рыбин. Улов был неплохой, двадцать рыбин, которых хватит на неделю. Рыбаки переговаривались, шутили, смеялись сквозь стук зубов. Один пожилой мужик с седой бородой, покрытой инеем, ворчал на молодёжь:

— Эх, раньше рыбы было вдвое больше! Вот в мои годы…

— Дед, ты каждый год одно и то же твердишь, — отмахнулся молодой парень лет двадцати, кидая очередную рыбину в корзину.

Чуть поодаль, в полукилометре от берега, пастух гнал стадо оленей к загону. Животные фыркали, мотали головами, недовольно косились на снежную бурю. Он окликал их, помахивал кнутом, подгонял отстающих. Олени послушно брели вперёд, копыта проваливались в сугробы, оставляя глубокие следы.

Жизнь в селе текла своим чередом — тихо, размеренно, предсказуемо. Дети играли в снежки у домов, женщины готовили обед, старики укутанные в тулупы курили трубки на крылечках. Никто не ждал беды.

И тут раздался вой.

Сначала тихий, едва различимый сквозь свист ветра. Потом громче, пронзительнее, наполненный такой жуткой нечеловеческой злобой, что сердце ёкнуло, а кровь застыла в жилах. Это был не вой волка, не крик птицы, это был вопль самой смерти, летящей по небу.

Рыбаки замерли, выронив сети. Пастух резко поднял голову, всматриваясь в небо. Дети перестали играть, прислушиваясь. Старики погасили трубки, напряжённо вглядываясь в снежную пелену.

Вой усилился. Стал оглушающим. И сквозь белую муть пробилась тень. Огромная. Чудовищная. Крылья раскинулись на добрых пятьдесят метров, кожа клочьями свисала с костей твари. Это был костяной дракон. Рёбра торчали, как каркас разрушенного здания, позвоночник извивался, словно гигантская змея. Череп с пустыми глазницами, горел зелёным огнём. Пасть раскрыта. С клыков длиной с человеческую руку капала гнилостная слюна.

Дракон пролетел над селом на бреющем полёте. Ветер от взмаха его крыльев опрокинул людей на землю, разметал снег во все стороны, сорвал крыши с двух сараев. Вой усилился, превратился в рёв, разрывающий барабанные перепонки.

— Господи… — прошептал старик дрожащим голосом.

— Бегите! — заорал молодой рыбак, швыряя корзину и срываясь с места.

Паника охватила село мгновенно. Люди бросали всё, что делали, и бежали к домам. Женщины хватали детей на руки, мужики несли стариков, кто-то падал в снег, вскакивал и мчался дальше. Вопли, крики, плач, всё слилось в жуткое многоголосье переполненное ужасом.

Пастух по имени Кмоль развернулся и рванул к селу, бросив стадо. Олени заметались в панике и побежали в разные стороны. Кмоль не оглядывался, его сердце колотилось так, что готово было выпрыгнуть из груди. Добежав до своего дома, он схватил ружьё, стоявшее у самого порога, и прыгнул внутрь.

В этот момент земля и весь дом задрожали. Посуда посыпалась с полок, жена Кмоля вскрикнула.

— Кмоль! Что это⁈ — закричала жена, прижимая детей к себе.

Кмоль метнулся к окну и похолодел. Над селом кружил костяной дракон, а с севера, со стороны берега, надвигалась тёмная волна. Бесчисленное количество фигур, одетых в доспехи, на мёртвых лошадях с провалившимися боками и светящимися пустыми глазницами.

— В подвал! Быстро! — рявкнул Кмоль, заряжая двустволку.

Жена спорить не стала и выполнила приказ мужа. Кмоль сорвал крышку подвала, расположенного прямо на кухне, и помог ей спуститься вниз. Бежать уже было поздно, да и куда ты убежишь? Буран убьёт тебя раньше, чем доберёшься до ближайшего поселения.

— Кмоль, что происходит⁈ — спросила жена, глядя на мужа снизу вверх.

— Не знаю. Сиди тихо. Что бы ни случилось, не выходи, — твёрдо сказал он, закрывая крышку подвала.

Руки Кмоля дрожали, сердце стучало бешено, в горле пересохло. Услышав истошный вопль, полный такого ужаса, что мурашки побежали по спине, Кмоль тут же выскочил на улицу. Вопль оборвался хрипом. Следом раздался топот копыт, лязг металла, надрывный визг.

Он посмотрел вправо и увидел, как по улице мчались рыцари смерти. Сотни огромных чудовищ с двуручными ржавыми мечами в руках. Они были закованны в чёрные доспехи, покрытые ржавчиной и запёкшейся кровью. В шлемах из прорезей для глаз сочился зелёный свет. Лошади под ними представляли из себя скелеты, обтянутые клочьями гниющей плоти. Рыцари рубили всех подряд.

Им было всё равно, кто перед ними. Мужчина, женщина, ребёнок или старик. Меч проходил сквозь плоть, рассекая её без какого-либо сопротивления. Краем глаза Кмоль заметил, что они даже оленей убивали.