Интервью закончилось.

И теперь, когда слова были сказаны, а образы — сформированы, оставалось только ждать, какие из них приживутся в умах зрителей.

Вечером апартаменты притихли. Эйфория после интервью окончательно сошла на нет, оставив после себя вязкую усталость и напряжённое ожидание. Пит сидел на краю дивана, сцепив пальцы, и смотрел, как Хэймитч наливает себе ещё один стакан. На этот раз он не тянул время — ни язвительных замечаний, ни привычной ленцы. Лицо у него было собранным, почти жёстким.

— Ладно, — сказал он, обводя взглядом Пита и Китнисс. — Давайте поговорим о том, как вы выйдете на арену по-настоящему.

Он опёрся на стол, наклонившись вперёд.

— Ландшафт неизвестен. Климат — тоже. Это может быть лес, пустыня, болото, снег. Может быть жара, от которой мозги закипают, или холод, который медленно убивает. До последней секунды вы этого не узнаете, так что строить конкретные планы бессмысленно.

Пит отметил про себя, как спокойно звучит его голос. Это было хуже, чем крик.

— Но, — продолжил Хэймитч, — есть вещи, которые не меняются. Всегда. Вы очнётесь вокруг основного лагеря. Все — на одинаковом расстоянии от центра. Никто не ближе и не дальше. И в центре будет Рог изобилия.

Он сделал паузу, будто давая им время представить это.

— Там — больше всего припасов. Оружие, еда, инструменты, иногда медикаменты. И там же — больше всего людей. Самых быстрых, самых сильных и самых отчаянных. Первые минуты — самые смертоносные за всё время Игр.

Китнисс чуть заметно напряглась. Пит краем глаза уловил это и остался неподвижен.

— Важно понимать, — сказал Хэймитч, — что снаряжение будет не только в центре. Часть вещей всегда размещают на отдалении. Меньше, проще, но шанс выжить с ними выше, если вы не собираетесь играть в героев.

Он посмотрел прямо на Пита.

— Если ты не уверен, что можешь добраться до центра и уйти оттуда живым — не лезь. Ни за что. Лучше пустые руки и дыхание в груди, чем нож под рёбра.

Потом перевёл взгляд на Китнисс.

— Ты — стрелок. Тебе важнее дистанция и обзор, а не эффектный старт. Помни об этом, даже если вокруг будет хаос.

Хэймитч выпрямился и сделал глоток.

— Первое правило: не замирайте. Стоять на месте — значит стать мишенью. Второе: не ввязывайтесь в драку в первые минуты, если это не вопрос жизни и смерти. Третье: следите друг за другом, но не ценой собственной головы. Командная работа — это плюс, пока она не превращается в обузу.

Он усмехнулся, но без привычного веселья.

— И последнее. Не думайте, что центр — единственный шанс. Многие выигрывали, даже не приближаясь к Рогу изобилия. И многие умирали там, уверенные, что без него им не выжить.

Наступила тишина. Пит чувствовал, как слова оседают где-то внутри, складываясь в тяжёлую, но ясную картину. Это был не план — скорее набор якорей, за которые можно было ухватиться в первые секунды паники.

— Сначала нужно выжить, — сказал Хэймитч, отставляя стакан. — Дальше — только вы. И ваши головы. Берегите их.

Наступило неловкое молчание. Китнисс нарушила тишину первой. Она сидела, поджав ноги, и смотрела куда-то в пол, словно собиралась с силами.

— Хэймитч… — её голос прозвучал тише обычного. — В конце ведь должен выжить только один.

Она подняла глаза — посмотрела прямо, волнуясь.

— Но нас двое. Что нам делать, если… если дойдёт до этого?

В комнате повисло напряжение, густое, почти осязаемое. Пит не повернул головы, но чувствовал, как этот вопрос ударил и по нему — коротко, точно, без предупреждения.

Хэймитч не ответил сразу. Он потер переносицу, будто отгоняя усталость, и только потом заговорил:

— До «этого» ещё нужно дожить, — сказал он сухо. — Большинство не доходит и до первой ночи. Так что не забегайте вперёд.

Китнисс сжала губы, но не отвела взгляда.

— Если окажетесь рядом, — продолжил он уже спокойнее, — помогайте друг другу. Делитесь информацией, прикрывайте спины, принимайте решения вместе. Два человека, которые действуют как одно целое, живут дольше, чем одиночки. Это простая математика.

Он посмотрел на них обоих, по очереди.

— Если же вас раскидает далеко… — Хэймитч пожал плечами. — Тогда каждый сам за себя. Без истерик и геройства. Выживает тот, кто думает, а не тот, кто пытается быть правильным.

Китнисс выдохнула, словно ей дали не ответ, а временную передышку.

— То есть… — начала она.

— То есть, — перебил Хэймитч, — сейчас ваша задача не в том, чтобы решить, кто останется последним. А в том, чтобы увеличить шансы на то, что у вас вообще будет выбор.

Пит наконец повернулся к Китнисс. Их взгляды встретились — коротко, но этого было достаточно. В её глазах всё ещё был страх, но теперь к нему примешивалась решимость. Он ничего не сказал, лишь едва заметно кивнул, как будто подтверждая: если будем рядом — не отпущу.

Хэймитч хмыкнул, наблюдая за этим.

— Вот и хорошо, — бросил он. — Значит, хоть кто-то здесь слушает.

День перед оглашением оценок оказался странно пустым — как пауза, взятая слишком долго, чтобы быть случайной. Ни тренировок, ни инструктажей, ни срочных примерок. Даже коридоры башни трибутов казались тише обычного, будто сам Капитолий решил дать им передышку перед тем, как снова сжать кольцо.

Пит проснулся рано, по привычке, и несколько минут просто лежал, глядя в потолок. Свет за окном был мягким, почти домашним, и от этого становилось не по себе. Слишком спокойно. Такие утра не существовали в двенадцатом дистрикте — там каждый рассвет означал работу, холод или голод. Здесь же тишина была ухоженной, выверенной, как декорация.

Он спустился на кухню первым. Машины уже приготовили завтрак — слишком щедрый, слишком красивый, чтобы сразу к нему прикасаться. Пит налил себе воды и сел за стол, наблюдая, как по стеклу медленно ползёт солнечный блик. Мысли не спешили складываться во что-то цельное, и он позволил им быть разрозненными.

Китнисс появилась позже. Она была без привычного напряжения в плечах, в простой одежде, с растрёпанными волосами. Они обменялись коротким кивком — без слов, но с молчаливым пониманием. Сегодня не требовалось играть роли.

После завтрака Эффи объявила, что «официальных мероприятий не запланировано», и произнесла это с таким видом, будто сама не до конца верила в подобную роскошь. Хэймитч только усмехнулся и тут же исчез у себя, пообещав «не делать глупостей» — формулировка, которая в его исполнении могла означать что угодно.

День растянулся на мелочи. Они смотрели старые записи Игр — не анализируя, не обсуждая стратегию, а скорее машинально, как смотрят на огонь. Иногда выключали экран и просто сидели в тишине. Китнисс выходила на балкон, долго стояла там, щурясь на искусственно чистое небо. Пит несколько раз ловил себя на том, что мысленно возвращается в пекарню: к теплу печей, к запаху теста, к простым движениям рук, которые знали своё дело и не требовали выбора между жизнью и смертью.

После обеда они почти не разговаривали. Не из-за ссоры — наоборот, потому что слова казались лишними. Всё важное уже было сказано в предыдущие дни. Всё страшное — ещё впереди.

В какой-то момент Пит понял, что этот день и есть прощание. Не громкое, не торжественное, а тихое — с возможностью запомнить, как выглядит спокойствие. Как ощущается время, которое никуда не торопится. Каково это — просто быть рядом, не изображая ничего для камер.

К вечеру они собрались в гостиной — все четверо, выстроившись полукругом перед большим экраном, который мягко светился в ожидании трансляции.

Пит устроился на краю дивана, положив локти на колени. Китнисс сидела рядом, прямая, собранная, как перед выстрелом. Эффи суетилась с пультом, то и дело поглядывая на часы, а Хэймитч… Хэймитч выглядел почти подозрительно нормально.

Пит отметил это сразу.

Он был трезв. Более того — бодр. Вместо бутылки в его руке была простая керамическая кружка, из которой тянуло крепким кофе.