За кулисами воздух был другим — более плотным, пропитанным техникой, гримом и нервами. Шум зала доходил приглушённо, как через толщу воды, но голос Цезаря Фликермана пробивался отчётливо, уверенно, будто он стоял совсем рядом. Пит слышал, как тот приветствует зрителей, шутит, легко перебрасывается словами с предыдущими трибутами, и отмечал про себя темп, интонации, моменты, где зал смеётся, а где замирает. Он не пытался запомнить каждую фразу — ему было важно уловить ритм.

Ожидание было недолгим, но тянулось странно — словно время решило проверить их на терпение. Когда ассистент наконец появился и жестом пригласил их вперёд, Пит почувствовал, как Китнисс чуть напряглась, и снова оказался рядом — не впереди и не позади, а ровно там, где нужно.

Выход на сцену был ослепительным. Свет ударил сразу, без переходов, и зал раскрылся перед ними волной лиц, цвета и звука. Аплодисменты накрыли, но Пит не позволил себе остановиться — он шёл прямо к креслам, уверенно, но без вызова, чувствуя, как сцена подстраивается под их движение. Китнисс шла рядом, и в этот момент они выглядели именно так, как их хотели видеть: единым целым.

Цезарь поднялся им навстречу с широкой, почти искренней улыбкой. Он был ярким, как всегда — идеальный костюм, безупречная причёска, движения отточены до автоматизма, но взгляд цепкий, внимательный, слишком живой для простого шоумена.

— Дамы и господа, — протянул он, разводя руки, — наши огненные гости из Дистрикта двенадцать!

Пит пожал ему руку первым — крепко, но не доминирующе, глядя прямо в глаза, и уловил мгновенную оценку, вспышку интереса, которую Цезарь тут же спрятал за улыбкой. Затем он чуть отступил, давая Китнисс возможность поздороваться, и только после этого они заняли свои места.

Пит сел, выпрямился, положил руки на колени и позволил себе короткий вдох.

Цезарь Фликерманн устроился в своём кресле с тем особым видом человека, который чувствует себя хозяином любой сцены, но при этом искренне наслаждается гостями. Он чуть наклонился вперёд, словно собирался не вести интервью, а завести дружеский разговор за бокалом чего-нибудь крепкого, и зал тут же притих — публика любила этот момент мнимой близости.

— Ну что ж, — начал Цезарь, сияя улыбкой, — Дистрикт двенадцать. Признаюсь честно, в этом году вы заставили говорить о себе раньше, чем кто бы то ни было ожидал. — Он повернулся к Китнисс. — Китнисс Эвердин. Девушка, которая добровольно шагнула вперёд ради своей сестры. Это… — он сделал театральную паузу, — поступок, который трудно забыть. Скажи мне, что ты чувствовала в тот момент?

Китнисс чуть напряглась, и Пит заметил, как она выпрямила спину — не для публики, а словно для себя самой.

— Я не думала, — ответила она честно. — Я просто знала, что не могу позволить Прим пойти туда. Всё остальное… не имело значения.

Зал отозвался одобрительным гулом. Цезарь кивнул, будто именно этого и ждал.

— Вот она, настоящая искренность, — сказал он мягче. — Не стратегия, не расчёт, а чистый порыв. — Он повернулся к Питу. — А ты, Пит? Ты выглядел… необычайно спокойным в тот момент. Что происходило у тебя в голове?

Пит почувствовал, как внимание прожекторов сместилось, но не позволил себе ни суеты, ни поспешности. Он улыбнулся едва заметно — ровно настолько, чтобы это выглядело естественно.

— Я подумал, что храбрость бывает разной, — сказал он спокойно. — Иногда она громкая. А иногда — такая, что не нуждается в словах. Китнисс… она из второй категории.

Это было коротко, но он увидел, как Китнисс бросила на него быстрый взгляд — благодарный, удивлённый, чуть смущённый. Цезарь довольно хлопнул ладонями.

— Великолепно! — воскликнул он. — Вот за такие моменты публика вас и полюбила. — Он снова обратился к Китнисс. — Скажи, Китнисс, многие считают тебя суровой, даже закрытой. А теперь мы видим девушку, способную на невероятную самоотдачу. Какая ты на самом деле?

Китнисс пожала плечами — жест был неловким, почти подростковым, и именно поэтому зал отреагировал смехом и теплом.

— Я… обычная, — сказала она. — Я просто стараюсь выжить. И заботиться о тех, кто рядом.

— Скромность тоже оружие, — заметил Цезарь с подмигиванием. — Но не всё оружие нужно демонстрировать сразу.

Пит уловил, как разговор начинает чуть терять живость — Китнисс отвечала честно, но односложно, и зал постепенно ждал чего-то ещё. Он наклонился вперёд ровно на долю секунды раньше, чем Цезарь успел бы сменить тему.

— Она ещё и отличный стрелок, — добавил Пит как бы между делом. — Просто не любит хвастаться.

Китнисс резко повернулась к нему.

— Пит…

— Что? — он пожал плечами, невинно. — Это правда.

Смех прокатился по залу, напряжение рассеялось, и Цезарь тут же подхватил момент.

— Ах вот оно что! — оживился он. — Значит, в нашем огненном дуэте есть и скрытые таланты. — Он посмотрел на Китнисс с заговорщическим видом. — Думаю, зрителям будет интересно увидеть это в действии. Хотя — нам ведь и так уже доступны некоторые кадры с недавних тренировок, которые мы обсудили на прошлой неделе.

Китнисс вздохнула, но уголки её губ дрогнули.

— Возможно, придется повторить демонстрацию, — сказала она. — Если будет необходимость.

Цезарь довольно откинулся в кресле, явно удовлетворённый тем, как складывается беседа.

— Что ж, — подытожил он, — Дистрикт двенадцать подарил нам не просто трибутов, а историю. Историю о верности, тихой силе и… — он бросил взгляд на Пита, — неожиданной глубине.

Цезарь, явно уловив настроение зала, мягко сменил направление разговора, не теряя ни темпа, ни той доверительной интонации, за которую его так любили.

— Китнисс, — сказал он, наклоняясь ближе, будто собирался поделиться секретом, — мы уже знаем, что ты смелая и решительная. Но зрители хотят понять тебя чуть глубже. Расскажи нам о семье. О тех, ради кого ты здесь.

Китнисс на мгновение опустила взгляд, и Пит заметил, как её пальцы сжались на подлокотнике кресла. Это не было привычной для нее ситуацией — говорить о чем-то очень личном на столь широкую аудиторию, но и избегать вопросов она не собиралась.

— У меня есть мама и младшая сестра, — начала она, чуть тише, чем прежде. — После смерти отца… многое изменилось. Нам пришлось учиться выживать. Не в переносном смысле. По-настоящему.

В зале стало тише. Цезарь не перебивал — редкий для него жест уважения.

— Я начала охотиться, — продолжила Китнисс. — Сначала ради еды. Потом… это стало чем-то вроде привычки. Лес не задаёт вопросов. Он либо принимает тебя, либо нет.

— Вот это звучит почти поэтично, — улыбнулся Цезарь. — И опасно. — Он приподнял брови. — Значит, все эти разговоры о твоей меткости — не просто слухи, и не счастливая случайность?

Китнисс пожала плечами.

— Я стреляю, потому что иначе было нельзя. Если промахнёшься — семья останется голодной.

— Ах, — протянул Цезарь с показным вздохом, — суровая романтика Дистрикта двенадцать. — Он бросил быстрый взгляд на Пита. — Должен сказать, юноша, кому бы ни досталось сердце этой девушки… ему очень повезёт. С такой-то защитницей.

Зал отреагировал смехом и одобрительным гулом. Китнисс вспыхнула, почти сразу, и повернулась к Питу с возмущённым взглядом, словно он был соучастником этого намёка.

Пит чуть наклонил голову и позволил себе короткую, спокойную улыбку.

— И правда, — сказал он ровно, — ей не нужен защитник. Она и так справляется.

Цезарь хлопнул в ладоши, явно наслаждаясь моментом.

— О, вот это ответ! — воскликнул он. — Скромный, но… многообещающий. — Он снова повернулся к Китнисс. — Значит, охота, семья, ответственность с ранних лет. Скажи честно — ты боишься арены?

Китнисс задумалась на секунду, и Пит понял, что она сейчас скажет правду — не ту, что красиво звучит, а ту, что есть.

— Да, — ответила она просто. — Но страх — не причина отступать.

Эти слова зал встретил уже без смеха. Аплодисменты были другими — более собранными, более внимательными. Пит уловил этот сдвиг и понял: именно такие моменты цепляют публику сильнее всего.