— Я не самодовольна, — сухо сказала Эффи.

— А я не пьян, — отозвался Хэймитч. — И мы оба знаем, что это неправда.

Повисла пауза.

Затем Эффи глубоко вздохнула, расправила складку на идеальном костюме и уже спокойнее добавила:

— В любом случае… вы сделали именно то, что было нужно. Просто… — она бросила быстрый взгляд на Хэймитча, — постарайтесь не умереть до того, как я оформлю все благодарственные открытки спонсорам.

— Вот, — буркнул он, — наконец-то здравый разговор.

И, как это ни странно, в этой привычной перепалке было больше уверенности и поддержки, чем в любых восторженных похвалах.

*Ребята и девчата, если (и только если) понравилось — поставьте "лайк". Те, кому не нравится — к вам вопросов нет)

Утро пришло слишком быстро.

Пит понял это по тишине — той особой, капитолийской, когда город ещё не шумит, но уже не спит, и где-то за стеклом медленно пульсирует свет реклам и транспортных артерий. Все собрались почти молча: Китнисс застёгивала костюм с сосредоточенным лицом, Эффи суетилась, проверяя каждую деталь, а Хэймитч сидел в кресле, держа в руках стакан с чем-то подозрительно бодрящим для такого часа.

Эффи Тринкет хлопнула в ладоши, как дирижёр перед первым аккордом.

— Так, мои дорогие! — бодро сказала она. — Время. Машины уже внизу, график плотный, опоздания категорически не предусмотрены. Улыбки — включены, осанка — идеальная, дыхание — ровное!

— А если я забуду дышать? — пробормотал Хэймитч, поднимаясь. Он выглядел подозрительно собранным.

— Тогда, — отрезала Эффи, — делай это хотя бы красиво.

Все вышли в коридор, лифт мягко унёс всю группу вниз, и каждый этаж будто отрывал от привычной реальности ещё один слой. Внизу уже ждали миротворцы, ровные, безликие, и чёрные машины с затемнёнными стёклами.

Дорога заняла немного времени, но ощущалась длиннее, чем была на самом деле. Капитолий за окнами просыпался окончательно: улицы перекрыты, платформы украшены, люди в ярких одеждах стекались к маршруту шествия. Это не было праздником в обычном смысле — скорее тщательно срежиссированным спектаклем, где каждый знал своё место.

Машина остановилась у массивного здания из стекла и металла — одного из тех, что не имеют названия, потому что имя им не нужно. Оно существовало ради функции. Ради сегодняшнего дня.

Внутри было прохладно и просторно. Высокие потолки, гул голосов, запах металла, косметики и электричества. Здесь собирались все трибуты: разноцветные костюмы, напряжённые лица, демонстративные улыбки. Добровольцы держались группами, переговаривались, оглядывались, оценивая — как на старте большого спортивного события.

Эффи тут же преобразилась — суета исчезла, движения стали выверенными.

— Двенадцатый, за мной, — сказала она тоном человека, привыкшего, чтобы его слушались. — Проверка через десять минут. После — платформы. Помните: вы не идёте, вы представляете.

Хэймитч задержался на шаг позади, бросил на Пита и Китнисс быстрый взгляд.

— Сейчас вы — не вы, — тихо сказал он. — Сейчас вы — идея. Сделайте так, чтобы им захотелось в неё поверить.

Где-то впереди зашевелились механизмы, загорелся сигнальный свет, и стало ясно: обратного пути уже нет. Через несколько минут двери откроются, музыка ударит в полную силу, и Капитолий увидит трибутов такими, какими они позволят себя увидеть.

Помещение стилистов находилось совсем рядом с залом ожидания платформ, но по ощущению это был уже другой мир — тише, мягче, приглушённее, будто сюда специально не пускали тревогу. Воздух пах тёплым металлом, косметикой и чем-то сладковато-химическим, а свет был выстроен так, чтобы не оставлять резких теней: здесь не должно было быть ничего случайного.

Стилисты окружили трибутов почти сразу, но без суеты — их движения были отточенными, профессиональными, напоминающими работу механизма, который давно знает свою задачу. Кто-то поправлял швы, кто-то проводил по ткани маленьким устройством, от которого костюм на мгновение оживал, словно реагируя на прикосновение. Другие занялись гримом: тёплые ладони, кисти, мягкие мазки, едва заметные штрихи, подчёркивающие скулы, линию глаз, делая лица более чёткими, сценическими, но не чужими.

Пит наблюдал за этим как бы со стороны, отмечая, как Китнисс постепенно меняется — не теряя себя, но приобретая ту самую, почти мифическую собранность, которая заставляла людей смотреть дольше, чем они собирались изначально. Она молчала, сосредоточенная, лишь иногда бросая короткие взгляды в зеркало, словно проверяя не отражение, а готовность.

Цинна вошёл тихо, без театральности, но пространство будто подстроилось под него само. В отличие от остальных капитолийцев, внешне он был как всегда сдержан, почти аскетичен: простая тёмная одежда, отсутствие вычурных деталей, спокойный взгляд человека, который привык думать наперёд. Он подошёл ближе, внимательно осмотрел ребят — не как товар, а как замысел, который наконец обрёл форму.

— Почти готово, — сказал он негромко, и стилисты отступили на шаг, давая ему пространство. — Теперь главное — слушайте внимательно.

Он дождался, пока на него посмотрят оба.

— Ваши костюмы будут выглядеть как пламя, — продолжил Цинна. — Не просто эффект, а движение, всполохи, живой огонь. Это не иллюзия в привычном смысле: ткань нагревается. Не обжигающе, но ощутимо. Вы это почувствуете.

Китнисс нахмурилась.

— Насколько ощутимо?

Уголок его губ едва заметно дрогнул — не улыбка, скорее знак понимания.

— Достаточно, чтобы тело захотело отреагировать, — ответил он честно. — И именно поэтому главное правило — не паниковать. Не дёргаться, не пытаться сбросить костюм, не показывать страх. Огонь должен выглядеть продолжением вас, а не чем-то, что вы терпите.

Он сделал паузу, позволяя словам улечься.

— Если вы замрёте — вы проиграете. Если будете бороться с эффектом — тоже. Двигайтесь спокойно. Медленно. Синхронно. Пусть зрители думают, что это вы управляете пламенем, а не наоборот.

Пит кивнул, внутренне отмечая каждую деталь. Нагрев, импульс, контроль тела — всё это было не ново, просто контекст другой. Китнисс глубоко вдохнула и выдохнула, явно примеряя ощущения заранее.

— И ещё, — добавил Цинна, глядя уже прямо на них обоих. — Сегодня вы не просто трибуты. Сегодня вы символ. Люди запомнят не правила, не механику, а чувство, которое вы у них вызовете. Сделайте так, чтобы оно было сильным.

Он отступил назад, стилисты снова приблизились, внося последние штрихи, и где-то за стеной послышался гул — сигнал, что время почти вышло. Костюм на мне был тёплым, едва заметно пульсирующим, словно под кожей действительно тлел огонь.

Платформа, на которую их вывели, напоминала не столько часть праздника, сколько стартовую точку перед прыжком в пустоту. Металл под ногами был холодным и гладким, а сам круг — идеально выверенным, будто кто-то годами рассчитывал именно этот радиус, именно эту высоту, именно тот момент, когда сердце начинает биться чуть быстрее, чем нужно. Вокруг уже стояли платформы других дистриктов, выстроенные полукругом, и Пит краем зрения отмечал движение, силуэты, вспышки огня, меха, металла, воды — каждая пара старалась выглядеть как можно громче, как можно заметнее.

Их поставили последними, по номеру дистрикта.

Это ощущалось почти физически — как будто им сознательно дали паузу, позволили напряжению нарасти, вытянуться до предела. Костюм на Пите был тёплым, нагрев усиливался медленно, равномерно, словно под кожей разгорался костёр, который пока ещё не показывал зубы, но уже предупреждал о себе. Он стоял прямо, руки опущены, плечи расслаблены, дыхание ровное — не потому, что не волновался, а потому, что привык не позволять телу выдавать то, что происходит внутри.

Китнисс рядом была совсем другой. Он чувствовал это даже без взгляда — по едва заметному напряжению в её позе, по тому, как она чуть чаще обычного переносила вес с ноги на ногу, по слишком аккуратному, выверенному вдоху, который всегда выдаёт попытку держать себя в руках. Она повернула голову к нему, быстро, будто боялась, что если задержится, то сорвётся.