— Добрый вечер, добрый вечер, добрый вечер, Панем! — его голос был громким, чётким и тёплым одновременно, словно он обращался к каждому лично. — Как же прекрасно снова быть с вами в это волшебное время года!

Зал взорвался аплодисментами. Цезарь раскинул руки, принимая их, как старый друг, и слегка наклонил голову, будто благодарил публику за верность.

— Двадцать четыре юных героя, двадцать четыре судьбы, — продолжил он с тем самым интонационным балансом между восторгом и драмой, который Пит отметил сразу. — И уже сейчас вся страна гадает: кто из них покорит наши сердца?

Камера на мгновение показала нарезку с тренировочного центра, вспышки лиц, жестов, фрагменты конфликтов — и Пит с внутренней отстранённостью заметил, как мелькнули и они с Китнисс. Коротко. Но достаточно, чтобы запомнить.

Эффи подалась вперёд, сцепив пальцы.

— Вот видите? — прошептала она, почти благоговейно. — Вас уже включили в повествование.

Хэймитч хмыкнул, не отрывая взгляда от экрана.

— Поздравляю. Теперь вы — часть шоу.

Пит смотрел на Цезаря и думал, что тот опаснее многих людей с оружием. Потому что он умел делать главное — превращать страх в развлечение, а смерть в повод для аплодисментов. И если он улыбается тебе с экрана, значит, вся страна уже начала решать, каким ты должен быть.

Экран слегка сменил цветовую температуру, музыка стала мягче, а Цезарь, словно сбросив часть сценического напора, опёрся локтем о высокий стеклянный стол. Его поза изменилась — теперь он выглядел не как ведущий шоу, а как комментатор, готовящийся разобрать матч по кадрам.

Цезарь Фликерман улыбнулся шире, почти заговорщически.

— Ну что ж… — протянул он, понизив голос. — Давайте поговорим откровенно. Как друзья. Без фанфар. Без сценария. Просто — о том, что мы уже увидели.

На экране за его спиной появились первые голографические карточки.

— Начнём, конечно, с фаворитов, — продолжил он, и в интонации прозвучало знакомое всем спортивным болельщикам предвкушение. — Дистрикты Один и Два. Стабильность. Подготовка. Опыт. Сила, отточенная годами традиций.

Короткие кадры: уверенные движения, безупречная осанка, холодные взгляды. Аплодисменты из зала.

— Они делают всё правильно, — кивнул Цезарь. — Минимум эмоций, максимум эффективности. Такие трибуты редко ошибаются… — он сделал паузу и лукаво улыбнулся, — но иногда именно в этом и кроется проблема.

Картинки сменились.

— Андердоги, — сказал он уже мягче. — Те, на кого обычно не ставят. Малые дистрикты. Тихие. Незаметные. Те, кто, как принято считать, «не доживёт до середины».

На экране мелькнули растерянные лица, нервные жесты, неуверенные шаги.

— И знаете… — Цезарь наклонился ближе к камере, будто доверяя тайну, — именно они иногда заставляют историю свернуть не туда, куда мы привыкли.

Он щёлкнул пальцами.

— А теперь… — его улыбка стала почти хищной. — Сюрпризы.

Музыка слегка изменилась. Экран за его спиной вспыхнул знакомым кадром: верхний ярус тренировочного центра, панорамные окна, столпотворение спонсоров.

— Признайтесь, — доверительно сказал Цезарь, — вы тоже подумали, что это был технический сбой?

На экране — момент удара. Металлическая пластина летит, ударяется о стекло и распластывается. Надпись «Внимание» читается отчётливо.

— А потом… — голос Цезаря стал почти шёпотом, — стрела.

Кадр замедляется: древко пронзает металл, пригвождая табличку к стеклу. В зале ток-шоу раздаётся коллективный вдох.

— Паника, — продолжает он спокойно. — Сирены. Миротворцы. Спонсоры, которые всего секунду назад спорили о ставках, внезапно вспоминают, что они смертны.

Мелькают кадры: мигающий свет, охрана, напряжённые лица.

— И вот тут, — Цезарь вскидывает брови, — на сцену выходят трибуты из Дистрикта Двенадцать. Пит и Китнисс.

Короткий фрагмент: Пит выводит Китнисс вперёд, они оказываются на виду, словно под софитами.

— Это был не страх, — говорит Цезарь мягко, — и не случайность. Это было… заявление.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

— А если кто-то подумал, что на этом всё закончится, — улыбка снова стала острой, — то вы явно недооценили напряжение в воздухе.

Экран сменился: трибуты из Дистрикта Четыре. Слова, резкие жесты, движение в сторону Китнисс.

— Конфликт, — спокойно констатировал Цезарь. — Живой. Грязный. Настоящий. И — он чуть наклонил голову, — мгновенно подавленный.

Кадр: Пит в движении, резкий захват, противник на полу. Миротворцы приближаются.

— Без лишней жестокости, — добавил он. — Но и без сомнений.

Цезарь выпрямился, сцепив пальцы.

— Что мы имеем в итоге? — спросил он, будто обращаясь к узкому кругу посвящённых. — Пару из Двенадцатого, которая не просто выживает в системе… а играет с ней. Осознанно. Холодно. И, смею предположить, гораздо опаснее, чем кажется.

Он посмотрел прямо в камеру.

— А это, друзья мои, — всегда делает Игры… особенно интересными.

Экран медленно затемнелся, музыка снова стала громче, а в апартаментах повисла плотная, тревожная тишина — та самая, в которой уже невозможно было притворяться, что всё происходящее остаётся просто шоу.

Цезарь ещё какое-то время удерживал внимание зала, но напряжение постепенно сходило на нет. Он легко, почти играючи, свернул разговор в привычное русло — рассмеялся, хлопнул в ладони и бодро произнёс:

— Ну а теперь, мои дорогие, немного более мирных новостей! Мода Капитолия, слухи со съёмочных площадок и, конечно, скандал года — кто же на самом деле перекрасил пуделя сенатора Крейна в бирюзовый цвет?

Экран наполнился яркими картинками, смехом публики и лёгкой, почти беззаботной болтовнёй. Контраст с тем, что было минуту назад, резал слух.

Эффи вздрогнула, словно только сейчас вспомнила, что дышать можно свободно. Она поспешно нажала кнопку на пульте, и экран с мягким жужжанием ушёл обратно в потолок.

— Всё, достаточно! — воскликнула она, хлопнув в ладоши. — Просто достаточно, у меня сердце колотится, как на первом распределении бюджета!

Она повернулась к нам, раскрасневшаяся, сияющая, будто лично выиграла половину ставок Капитолия.

Эффи Тринкет буквально светилась.

— Вы это видели?! — выпалила она. — Видели, как он о вас говорил? «Заявление», «осознанно», «опаснее, чем кажется»! Это же… это же идеально! Именно так и надо! Я всегда говорила, что в этом году у Двенадцатого есть стиль, но теперь — теперь это ещё и репутация!

Она сделала круг по комнате, размахивая руками, словно дирижёр.

— Спонсоры это обожают. Драма, контроль, эффектность! О, я уверена, сегодня вечером о вас будут говорить на всех приёмах!

— Эффи, — лениво протянул с дивана Хэймитч Эбернети, не меняя позы, — если ты сейчас не сбавишь обороты, у тебя случится инфаркт раньше, чем у них начнутся Игры.

Она резко обернулась.

— Не будь занудой! — возмутилась она. — Ты видел реакцию зала? Это был успех!

— Это была приманка, — спокойно парировал он. — И приманку, знаешь ли, кладут не для того, чтобы ею любовались.

Эффи фыркнула.

— Ну конечно, сейчас ты скажешь, что всё плохо, всё ужасно, и вообще мы обречены.

— Нет, — Хэймитч приподнялся, опираясь локтями на колени. — Я скажу, что если вы начнёте верить в собственную легенду, вас съедят быстрее, чем эти «фавориты» успеют перезарядиться.

Он посмотрел сначала на Китнисс, потом на меня.

— Спонсоры сегодня улыбаются. Завтра — потребуют крови. И чем выше вы взлетели, тем громче будет падение, если оступитесь.

— Ах, да брось ты! — всплеснула руками Эффи. — Иногда полезно просто порадоваться моменту! Молодёжи нужно немного уверенности!

— Уверенность — да, — хмыкнул Хэймитч. — Самодовольство — нет.

Они посмотрели друг на друга почти синхронно, и в этом взгляде было всё: годы споров, привычка перебивать, странная, почти семейная слаженность.