— Не сегодня, — перебил её Пит. — Я ещё не готов. Нужна ночь. Отдых. Завтра.

Китнисс посмотрела на него, оценивая, потом кивнула.

— Ладно. Отступаем. Ночуем подальше.

Они отползли назад, бесшумно, осторожно, и вернулись в лес. Нашли подходящее место — густой кустарник у основания скалы, скрытый, защищённый. Развели небольшой костёр, спрятав его в углублении, чтобы дым рассеивался сквозь ветви.

Ели молча, каждый погружённый в свои мысли. Солнце село быстро, и тьма накрыла лес плотным покрывалом. А потом, как и каждый вечер, небо загорелось. Гимн Панема зазвучал торжественно, величественно, и на небе появилась проекция. Герб. Музыка. Потом — лица павших.

— Только двое умерли сегодня, — прошептала она. — Это значит…

— Осталось пятеро, — закончил за неё Пит. — Мы двое. Клов и Ника. Кто еще? Кого мы упустили? — Пит встал на колени, его пальцы сжались на рукояти тесака. — Кто ещё жив?

Тишина.

— Кто-то достаточно умный, чтобы избегать конфронтации, — произнёс Пит медленно, его глаза были прищурены, словно он пытался разглядеть движение в сгущающейся темноте. — Кто-то, кто прятался всё это время.

И тут Китнисс вспомнила. Мелькнувшая тень у их лагеря три дня назад. Пропавшие припасы из разрушенного тайника карьерок — она думала, что это животные, но теперь… Следы возле ручья — маленькие, лёгкие, не принадлежавшие никому из известных им игроков.

— Лиса, — выдохнула она, и имя прозвучало как откровение. — С меня ростом, рыжая, худая как тростинка. — Китнисс вспомнила церемонию открытия, тренировки. — Хеймитч говорил, что она набрала семь баллов на частных показах — высокий результат для одиночки. Никто не знал почему. Все думали, она знает что-то о растениях или ловушках.

— Или о том, как быть невидимой, — добавил Пит, и в его голосе послышалось что-то похожее на уважение. — Пока все охотились друг на друга, она просто… пряталась. Ждала. Выживала на том, что могла украсть или найти.

Они сидели у костра, глядя на пламя, каждый осознавая: завтра всё закончится. Либо они оба вернутся домой, либо никто. Компромиссов больше не было. Китнисс легла первой, укутавшись в спальный мешок, но сон не шёл. Она лежала, глядя в темноту, слушая треск костра и дыхание Пита рядом.

— Пит? — прошептала она.

— Да?

— Ты правда думаешь, что мы оба выживем?

Он не ответил сразу. Потом сказал:

— Я сделаю всё, что в моих силах. Обещаю.

Китнисс закрыла глаза.

— Я тоже.

И в этих словах была вся правда, которую они могли себе позволить. Ночь тянулась медленно, беспокойно, наполненная тревогой и ожиданием.

Ночь прошла в напряжённом ожидании, разделённая на смены, где каждый час тянулся, словно резиновый, растягиваясь до предела. Пит взял первое дежурство, сидя у костра с тесаком на коленях, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу ветвей, к далёким крикам ночных птиц, которые могли быть настоящими, а могли быть частью очередной ловушки гейм-мейкеров. Китнисс спала урывками, беспокойно, иногда вздрагивая во сне, и он видел, как её пальцы непроизвольно сжимаются, будто хватаясь за тетиву лука даже в бессознательном состоянии.

Когда пришла его очередь отдыхать, он закрыл глаза, но сон был поверхностным, полным обрывков воспоминаний, где смешивались две жизни — одна здесь, на арене, среди крови и стрел, другая там, в тёмных переулках другого мира, где смерть приходила быстрее, но правила были яснее. Он просыпался каждые двадцать минут, автоматически проверяя окружающее пространство, оценивая углы атаки, пути отхода, расположение оружия, и только потом осознавал, что находится не в засаде, а в относительной безопасности тренировочного режима перед последней схваткой.

Где-то в середине ночи, в свою смену, Китнисс тихо сказала, глядя в сторону Рога Изобилия, едва различимого сквозь деревья в темноте:

— Они тоже не спят.

Пит приподнялся на локте, всмотрелся в ту сторону и увидел — крохотный, почти незаметный огонёк, мигающий между стволами. Костёр карьеров. И рядом с ним — силуэт, неподвижный, настороженный, явно стоящий на страже.

— Дежурят по очереди, — подтвердил он. — Как и мы.

— Они знают, что мы придём, — прошептала Китнисс, и в её голосе не было страха, только холодная уверенность.

— Да, — согласился Пит. — Знают. И готовятся.

Они больше ничего не говорили той ночью, каждый погружённый в собственные мысли о том, что принесёт рассвет, какими они будут к вечеру — живыми или мёртвыми, победителями или просто ещё двумя именами в списке павших, которые зрители Капитолия забудут к следующему году.

Рассвет пришёл медленно, осторожно, словно сам не решался нарушить хрупкое равновесие тишины. Первые лучи солнца пробились сквозь листву холодными, почти прозрачными полосами света, окрашивая мир в серо-голубые тона, где каждая деталь казалась слишком чёткой, слишком реальной. Птицы запели — механически, по расписанию, установленному гейм-мейкерами, и даже их трели звучали как обратный отсчёт.

Пит встал первым, размял затёкшие мышцы, проверил раны — они болели, но держались, не кровоточили, не гноились. Противоядие сделало своё дело, и теперь его тело, хоть и ослабленное, было функциональным, готовым к тому, для чего оно было обучено когда-то в другой жизни. Китнисс собрала вещи молча, проверила тетиву, пересчитала стрелы — их было не много, каждая была на счету.

Когда они были готовы, Пит остановился, посмотрел на неё и сказал то, что обдумывал всю ночь:

— Я пойду первым.

Китнисс нахмурилась, открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку, останавливая её.

— Слушай меня внимательно. Ловушки расставлены по всему периметру. Я видел их вчера. Растяжки, ямы, самострелы — всё стандартно, всё предсказуемо для того, кто знает, что искать. Я могу пройти сквозь них. Обезвредить, обойти, расчистить путь.

— Но если ты наступишь не туда… — начала она.

— Не наступлю, — перебил он, и в его голосе была такая уверенность, что спорить стало бессмысленно. — Ты пойдёшь за мной. Двадцать шагов. Не ближе. С луком наготове. Твоя задача — прикрывать меня. Если кто-то попытается атаковать, пока я разбираюсь с ловушками, ты стреляешь. Понятно?

Китнисс сжала губы, явно не довольная тем, что её отодвигают на вторую роль, но логика была железной. Её сила — в луке, в дистанции, в точности выстрела. Его — в близком бою, в умении читать местность, в навыках, которые когда-то делали его самым опасным человеком в совсем другом мире.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Но если станет слишком опасно…

— Тогда ты отступаешь, — закончил он. — Не геройствуешь. Отступаешь и ждёшь возможности.

Она кивнула, и больше слов не потребовалось. Они вышли из укрытия, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы рассеять утренний туман, но ещё не настолько, чтобы жара стала удушающей. Пит шёл впереди, медленно, размеренно, каждый шаг просчитывался заранее, каждое движение было продолжением предыдущего, образуя непрерывную цепь контролируемых действий. Китнисс следовала за ним, держась на обещанном расстоянии, лук в руках, стрела наготове, но не натянута — чтобы не устать раньше времени.

Лес начал редеть быстрее, чем вчера, и вскоре они вышли на границу — там, где заканчивались густые заросли и начиналась территория ловушек. Пит остановился, присел на корточки, осмотрел землю перед собой с тем вниманием, с которым хирург осматривает операционное поле перед разрезом.

Первая ловушка была почти невидимой — тонкая проволока, натянутая на уровне щиколотки между двумя деревьями, замаскированная опавшими листьями и веточками. Один неосторожный шаг — и сработает механизм, неважно какой: падающее бревно, выстреливающий кол, звуковой сигнал для карьеров. Пит достал нож, аккуратно раздвинул листья, обнажая проволоку, и проследил её направление глазами до точки крепления. Там, на дереве слева, было примитивное, но эффективное устройство — натянутая ветка с шипом, удерживаемая узлом. Он подошёл, разрезал верёвку в нужном месте, позволив натяжению уйти медленно, контролируемо, без резкого движения, которое могло бы создать звук.