Его разум, привыкший к жёстким решениям и однозначным исходам, буксовал. Он не мог заставить себя рассматривать таких, как Рута, в той же плоскости, что и остальных. Они не были соперниками. Не были врагами. Они были жертвами — чистыми, неприкрытыми, лишёнными даже иллюзии выбора.

Мысль о том, что правила Игр рано или поздно потребуют от него убить их, не вызывала привычного для него холодного принятия. Она застревала где-то внутри, вызывая глухое, раздражающее сопротивление. Не страх. Не сомнение в себе. А неприятное осознание того, что в этой системе нет справедливых решений, есть только степень соучастия.

Он понимал умом: арена не делает исключений. Здесь не выживают за хорошие намерения. Но каждый раз, когда он пытался мысленно поставить таких детей в один ряд с теми, кто шёл на Игры добровольно, что-то внутри него ломалось, отказывалось принимать это уравнение.

И пока его мозг снова и снова возвращался к этим мыслям, не находя выхода, Пит впервые за всё это время понял, что самая сложная часть арены для него будет не в том, чтобы убивать.

* Пит Мэлларк

Эффи Тринкет обожала такие мероприятия — высокие потолки и залитое мягким светом просторное помещение с прозрачными стенами, за которыми тренировочный комплекс выглядел почти как живая декорация, а не место, где будущие участники Игр оттачивали навыки выживания. Здесь всё было продумано до мелочей: стекло без единого изъяна, полы, в которых отражались туфли гостей, негромкая музыка, создающая фон для разговоров, и столики с напитками, от которых пахло чем-то сладким и слишком дорогим, чтобы это вообще можно было назвать просто вином. Эффи стояла у перил верхнего яруса, выпрямив спину, как будто её могли оценивать наравне с трибутами, и время от времени одёргивала рукав своего наряда, убеждаясь, что всё сидит идеально.

— Ну разве они не… очаровательны? — пропела она, обращаясь сразу ко всем и ни к кому конкретно, делая широкий жест в сторону арены внизу, где трибуты разошлись по станциям. — Посмотрите, какая энергия! Какая… — она на секунду задумалась, подбирая слово, — перспективность.

Рядом кто-то усмехнулся, кто-то сделал глоток из бокала, и разговор, как это обычно бывало, легко и естественно перетёк в обсуждение фаворитов. Эффи слушала вполуха, но всё равно кивала, вставляла короткие реплики, поддерживая нужный ритм беседы: тут похвалить добровольцев, там выразить сомнение насчёт кого-то слишком худого или, наоборот, чересчур самоуверенного. Она знала правила этой игры не хуже любых Игр — важно было не молчать и не выпадать из общего потока.

— Дистрикты Один и Два, разумеется, снова на высоте, — сказала она с той особой уверенностью, с которой произносят очевидные вещи. — Эти юноши и девушки просто рождены для соревнований. Посмотрите, как они держатся, как работают с оружием! Настоящее зрелище.

Кто-то подхватил тему, заговорили о силе, о технике, о том, кто из добровольцев выглядит особенно эффектно в движении. Эффи улыбалась, одобрительно качала головой и лишь изредка бросала взгляд вниз, туда, где должны были быть Пит и Китнисс. Они были где-то там, среди остальных, но сейчас, для присутствующих, это казалось неважным: разговор увлёк всех настолько, что трибуты превратились в фон, в движущиеся фигуры под стеклом, как рыбки в аквариуме.

— Ах, а вы видели девушку с копьём? — восторженно произнесла одна из дам. — Какая грация! Я бы поставила на неё.

— Безусловно, — откликнулась Эффи, хотя понятия не имела, о ком именно идёт речь. — В этом году выбор просто невероятный. Настоящее удовольствие для спонсоров!

Эффи заметила их ещё до того, как спор стал громким — по напряжённым позам, по слишком резким жестам, по тому, как вокруг них начали образовываться маленькие пустоты, словно воздух сам предпочитал держаться подальше.

— Вы снова делаете ставку на показную браваду, — процедил мужчина в светлом костюме, не отводя взгляда. — Дистрикт Один всегда играет на публику, но за этим слишком много шума и слишком мало хладнокровия.

Эффи мысленно вздохнула: началось. Она придвинулась ближе, сохраняя безупречную улыбку, потому что такие споры были почти так же важны, как сами Игры — здесь решались симпатии, деньги и репутации.

— Хладнокровие? — второй меценат, высокий и широкоплечий, коротко рассмеялся, и в этом смехе было больше вызова, чем веселья. — Ваши любимчики из Дистрикта Два умеют драться, не спорю. Но они предсказуемы.

Эффи почувствовала, как вокруг них сгущается внимание. Кто-то уже делал вид, что просто проходит мимо, но на самом деле ловил каждое слово. Она аккуратно вставила своё:

— Господа, как же это волнительно! Такие разные подходы, такие разные стили…

Но её почти не услышали.

— Ставлю миллион, — бросил сторонник Дистрикта Один, резко поставив бокал на столик. — Что хотя бы один из моих трибутов доживёт до финальной тройки.

— Миллион? — мужчина из Дистрикта Два сузил глаза, и Эффи на мгновение показалось, что сейчас здесь начнут выяснять отношения совсем не словами. — Я удваиваю. И добавляю условие: если победителем станет мой трибут, вы публично признаёте, что дистрикт один — это красивая упаковка без содержания.

Повисла пауза, натянутая, как струна. Эффи затаила дыхание, ощущая, как этот момент почти физически дрожит в воздухе.

— По рукам, — наконец сказал первый, и его улыбка была слишком острой, чтобы быть дружелюбной. — А когда ваши бойцы выдохнутся на середине арены, я напомню вам этот разговор.

Они обменялись быстрым, почти враждебным рукопожатием. Эффи хлопнула в ладоши, словно закрывая сцену:

— Ах, обожаю, когда Игры начинаются ещё до старта!

Резкий звук раздался так внезапно, что Эффи вздрогнула всем телом, а бокал в её руке опасно накренился, расплескав несколько капель на безупречный пол. Это был не просто шум — это был удар, глухой и звонкий одновременно, как если бы что-то тяжёлое и твёрдое с силой встретилось с прозрачной преградой. Разговоры оборвались мгновенно, словно кто-то одним движением выключил звук во всём зале.

Почти сразу же сработала сирена — короткий, режущий слух вой, от которого по коже побежали мурашки, а затем пространство залило тревожным жёлто-красным светом. Он вспыхивал рывками, и в этих резких сменах света лица меценатов на верхнем ярусе выглядели непривычно живыми и испуганными: приоткрытые рты, широко распахнутые глаза, напряжённые, неуклюжие позы людей, которые совсем не привыкли, чтобы что-то выходило из-под контроля.

Эффи резко обернулась к стеклянной стене, сердце стучало где-то в горле, и в первый миг она даже не поняла, на что именно смотрит. А потом увидела.

На прозрачной поверхности, там, где секунду назад отражались огни и силуэты гостей, теперь была прибита металлическая пластина. Она лежала плашмя, прижатая к стеклу с пугающей точностью, и сквозь неё, в самом центре, проходила стрела. Древко дрожало, едва заметно вибрируя после удара, как живая вещь, которая ещё не решила, успокоиться ей или нет.

На пластине неровными, грубо выцарапанными линиями было одно слово.

«Внимание».

Эффи почувствовала, как у неё пересохло во рту. Это было не крикливо, не эффектно в привычном смысле — не демонстрация силы, не трюк ради аплодисментов. Это было… обращение. Почти вежливое, но оттого ещё более пугающее. Кто-то рядом с ней шумно выдохнул, кто-то выругался вполголоса, а спорщики из Дистрикта Один и Два замерли, забыв друг о друге, уставившись на стекло так, словно оно впервые показало им не отражение, а угрозу.

— Что… что это значит?.. — пробормотала одна из дам, сжав сумочку так, будто та могла её защитить.

Снизу, с тренировочной арены, уже поднимались голоса миротворцев, движение стало резким и организованным, но Эффи почти не смотрела туда. Её взгляд скользнул по стреле — по углу, под которым она вошла, по точности удара, по тому, как идеально совпали металл, стекло и сила выстрела. Это было сделано не в порыве, не на эмоциях. Это было рассчитано.