Пит кивнул. Он уже думал об этом. О том, как сыграть роль, не потеряв себя. Как показать достаточно, чтобы зацепить, и при этом не показать слишком много.

Ночь перед интервью была беспокойной. Пит лежал в темноте, перебирая в голове возможные сценарии. Вспоминал, как в прошлой жизни — той, что казалась теперь сном — он наблюдал за подобными шоу, анализировал приёмы, как участники вызывали симпатию. Тогда это было просто игрой ума. Теперь это была игра на выживание.

Он услышал тихие шаги за дверью, затем скрип — Китнисс вышла в гостиную. Через некоторое время он последовал за ней.

Она сидела у окна, обняв колени, и смотрела на огни Капитолия.

— Не спится? — спросил он, останавливаясь рядом.

Она покачала головой.

— Я не знаю, что говорить. Я не умею… быть интересной.

— Тебе и не нужно, — сказал Пит, прислоняясь к стене. — Просто будь собой. Ты уже интересна. Ты — девушка, которая добровольно пошла на смерть вместо сестры. Это сильнее любой придуманной истории.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на признательность.

— А ты? О чём ты будешь говорить?

Пит задумался.

— О доме. О нашей пекарне. О простых вещах, которые имеют значение. Иногда люди устают от пафоса. Возможно, им захочется чего-то настоящего.

Она кивнула, и некоторое время они молчали, слушая далёкий гул города, который никогда не спит.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо сказала Китнисс. — Что после завтра ничего уже нельзя будет изменить. Оценки, образ, впечатление — всё останется таким до самого конца.

— Не совсем», — возразил Пит. — На арене всё может измениться. Но да, завтра — это последний шанс повлиять на то, что будет до арены.

Она вздохнула, поднялась.

— Пойду попробую уснуть. Хотя бы на пару часов.

— Удачи, — сказал он, и она ушла, оставив его одного.

Пит остался у окна. Где-то там, в одном из этих сияющих зданий, готовился к завтрашнему шоу Цезарь Фликерман — человек, который умел превращать страх и боль в развлечение. Завтра они станут героями его представления. И от того, как они сыграют свои роли, зависело, станут ли они для зрителей просто номерами… или именами, за которые будут болеть.

Утро началось не с будильника и не с суеты, а с редкой, почти непривычной тишины. Пит проснулся раньше остальных — не потому что выспался, а потому что тело уже привыкло вставать до рассвета, когда впереди ожидалось что-то важное. Он лежал несколько секунд, глядя в потолок апартаментов, где мягкий свет встроенных панелей имитировал утро, и прислушивался к себе: сердце билось ровно, дыхание было спокойным, но под этим спокойствием ощущалась плотная, собранная готовность, та самая, что всегда появлялась перед выходом на публику, перед разговором, который мог изменить расстановку сил.

Интервью.

Не тренировка, не оружие и даже не арена вызывали у него наибольший интерес и напряжение, а именно это — сцена, свет, кресло напротив человека, умеющего вытаскивать из людей то, что им самим кажется давно спрятанным. Пит понимал: сегодня от него потребуется не сила и не ловкость, а точность — в словах, паузах, взглядах, в том, что будет сказано вслух, и в том, что останется между строк.

Он поднялся, тихо, стараясь не шуметь, и прошёл к панорамному окну. Капитолий уже жил своей жизнью — где-то далеко внизу текли люди, сияли экраны, перемигивались вывески, и всё это казалось декорацией, слишком яркой, слишком ухоженной, чтобы быть настоящей. Пит смотрел на город без враждебности, но и без восхищения, отмечая про себя простую мысль: здесь ценят не то, кто ты есть, а то, кем ты кажешься, и насколько удачно этот образ вписывается в общий спектакль.

Он знал, что сегодня ему придётся стать частью этого спектакля — осознанно, без сопротивления, но и без иллюзий.

Когда он отошёл от окна, в соседней комнате послышалось движение. Китнисс проснулась почти так же рано, и это не удивило его: за последние дни он всё чаще замечал, что они начали жить в одном ритме — не по договорённости, а по необходимости. Она вышла в общую зону, всё ещё немного растрёпанная, с тенью недосыпа под глазами, но уже собранная внутренне, как человек, который не может позволить себе расслабиться.

— Доброе утро, — сказала она тихо, будто боялась нарушить хрупкий баланс этого часа.

— Доброе, — ответил Пит, и на секунду их взгляды пересеклись, задержались чуть дольше обычного.

В этом взгляде не было ни вчерашнего огня, ни сцены, ни аплодисментов — только понимание того, что впереди день, который нельзя провалить. Китнисс прошла к кухонному блоку, машинально налила себе воды, и Пит отметил, как аккуратно она держит стакан, как будто даже в мелочах старается сохранять контроль.

Скоро появились и остальные. Эффи, как всегда, была чрезмерно бодрой, словно подпитывалась не сном, а самим ожиданием событий, и её голос заполнил пространство почти сразу. Она говорила о расписании, о времени выезда, о том, что сегодня «особенный день», подчёркивая это интонацией, будто речь шла не об интервью перед всей страной, а о званом приёме. Хэймитч же выглядел противоположностью — помятый, хмурый, с чашкой чего-то подозрительно крепкого в руках, но в его взгляде сквозила та самая трезвость, которую Пит научился ценить: он понимал, что именно сегодня ставки особенно высоки.

— Запомните одно, — сказал Хэймитч, когда разговор ненадолго стих. — Сегодня вы не трибуты. Сегодня вы — история. И если зрители захотят узнать, чем она закончится, у вас появится шанс дожить до финала.

Пит слушал молча, впитывая каждое слово, но в голове у него уже выстраивалась собственная схема. Он не собирался играть роль, которая ему не подходит, и не собирался лгать в открытую — слишком много фальши он видел за свою жизнь, чтобы не знать, как быстро её чувствуют. Его стратегия была проще и сложнее одновременно: говорить правду, но выбирать, какую именно. Хлеб. Дом. Семья. Простые вещи, которые не вызывали подозрений и при этом создавали образ человека, за которого хочется болеть.

Когда стилисты пришли за ними чуть позже, Пит уже был внутренне готов. Он позволял им работать, поправлять, обсуждать, спорить над оттенками и тканями, оставаясь наблюдателем, как и прежде. Китнисс выглядела напряжённой, но сосредоточенной, и он ловил себя на том, что время от времени проверяет её состояние краем взгляда — не из контроля, а из привычки быть рядом.

К середине утра всё было готово. Оставалось только ждать — выхода, света, музыки и кресла напротив Цезаря Фликермана, где слова будут весить не меньше, чем удары на арене.

К вечеру Капитолий словно сменил кожу. Дневная показная деловитость уступила место праздничному возбуждению, и город за окнами транспорта, в котором их везли, переливался огнями, отражениями и движением, будто готовился не к интервью, а к какому-то священному ритуалу. Пит сидел у окна, наблюдая за тем, как улицы постепенно наполняются людьми — нарядными, шумными, слишком счастливыми для события, в основе которого лежала чужая смерть. Он отмечал детали автоматически: плотность толпы, расстояние между кордонами миротворцев, ритм вспышек камер, и всё это складывалось в привычную картину контролируемого хаоса.

Когда машина замедлилась и остановилась, шум ворвался внутрь почти физически. Красная дорожка тянулась вперёд яркой полосой, подсвеченной прожекторами, по обе стороны от неё колыхалась живая стена из людей — они кричали, смеялись, выкрикивали имена, размахивали флажками и какими-то блестящими безделушками. Пит первым вышел из машины и на секунду задержался, протягивая руку Китнисс. Этот жест уже не был импульсом — он стал частью образа, и публика отреагировала мгновенно, взрывом одобрения, будто именно этого и ждала.

Он шёл рядом с ней спокойно, не ускоряя шаг, позволяя камерам поймать нужные ракурсы, позволяя толпе насытиться их присутствием. Китнисс улыбалась чуть скованно, но искренне, и Пит чувствовал, как её напряжение постепенно сменяется сосредоточенностью: здесь, на дорожке, всё было проще — либо ты принимаешь игру, либо тебя сминают. Они принимали.