— Не могу поверить, — не удержалась Эффи, смерив его взглядом. — Ты уверен, что не ошибся с выбором напитка?

— Абсолютно, — хмыкнул Хэймитч. — Не каждый день показывают оценки. Хочу всё запомнить. Вдруг это мой последний повод для гордости.

— Уж постарайся не испортить момент своим цинизмом, — фыркнула она, нажимая кнопку.

— Ты же знаешь, милая, — отозвался он лениво, — цинизм — это мой способ выражать любовь.

Эффи закатила глаза, но Пит заметил, что уголки её губ всё-таки дрогнули.

Экран вспыхнул мягким золотистым светом, и в гостиной сразу стало тесно — не физически, а по ощущению. Пит устроился чуть в стороне, опершись плечом о спинку дивана. Китнисс сидела прямо, слишком прямо, сцепив пальцы на коленях. Эффи подалась вперёд, как зритель в первом ряду театра, а Хэймитч, вопреки обыкновению, не развалился в кресле, а сидел собранно, с кружкой кофе в руках, внимательно глядя в экран. Заставка, знакомая до тошноты, музыка — торжественная, почти хищная. Ведущие с сияющими улыбками начали разбор трибутов, один за другим. Цифры вспыхивали, исчезали, сопровождались комментариями, восторженными или снисходительными.

Ведущие начали с короткого вступления — бодрого, почти праздничного. Они напомнили, что оценки отражают не только показанные навыки, но и общее впечатление: харизму, потенциал, способность заинтересовать спонсоров. Пит слушал вполуха. Он не пытался угадать свой результат — это было бы бесполезно. Вместо этого он следил за отражением экрана в стекле: за тем, как Китнисс сжимает пальцы, как Эффи замирает каждый раз, когда звучит имя, как Хэймитч делает глоток кофе ровно в моменты наибольшего напряжения. Цифры шли по возрастающей, трибут за трибутом, дистрикт за дистриктом. Пит отметил, как Китнисс перестала моргать, когда дошли до одиннадцатого дистрикта.

— Двенадцатый дистрикт, — произнёс голос с экрана, делая короткую паузу, — в этом году преподнёс… сюрприз.

Пит почувствовал, как что-то внутри него сжалось.

— Пит Мелларк.

Кадры сменяли друг друга быстро: тренировочный зал, уверенные движения; тот самый момент с табличкой — дерзкий, почти вызывающий; обрывки стычки, где он уже не отступал; затем — сцена интервью, свет, улыбки, спокойный голос.

— Совокупность факторов, — продолжал ведущий, — редкая уверенность, продуманная стратегия, сильный публичный образ…

Цифры вспыхнули на экране.

12.

На мгновение в комнате стало абсолютно тихо.

Эффи ахнула первой.

— Двенадцать! — она всплеснула руками, словно это была её личная победа. — Полный балл! Пит, это… это великолепно!

Китнисс резко повернулась к нему. В её взгляде смешались удивление и что-то ещё — острое, почти испуганное осознание.

Хэймитч лишь тихо присвистнул.

— Ну надо же, — сказал он, делая ещё один глоток кофе. — А я говорил, что этот парень умеет производить впечатление.

Пит почувствовал странную пустоту вместо ожидаемой радости. Не эйфорию — ясность. Двенадцать баллов означали не только уважение. Они означали внимание. Слишком много внимания.

Он встретился взглядом с Китнисс и едва заметно пожал плечами, словно говоря: мы знали, что так будет.

Экран продолжал говорить, комментаторы разливались в похвалах, но Пит уже почти не слышал слов. В голове звучала только одна мысль — теперь за каждым его шагом будут следить.

Тем временем, на экране появилась Китнисс — сначала архивный кадр из дистрикта: площадь, напряжённая тишина, имя, сорвавшееся с губ Эффи, и мгновенное движение вперёд. Ведущие напомнили, что она вызвалась добровольцем — редкость, почти вызов самой системе. Камера задержалась на этом моменте дольше, чем требовалось, будто подчёркивая: это было не импульсивное движение, а выбор, который зрители до сих пор обсуждают.

Дальше — нарезка из тренировочного центра. Лук в её руках, спокойная, почти отстранённая точность. Комментарий одного из аналитиков:

— Она не просто хорошо стреляет. Она ведёт себя так, будто делает это всю жизнь. И, судя по всему, так оно и есть.

Затем — кадры, от которых в комнате стало заметно тише: стеклянная преграда, резкий удар, приколоченная стрелой пластина с выцарапанным словом «Внимание». Ведущие напомнили, что этот инцидент стал поворотным моментом:

— Именно тогда публика и спонсоры перестали воспринимать трибутов из двенадцатого как статистов. Они заставили о себе говорить. Причём сделали это вдвоём.

На экране мелькнуло, как Китнисс поднимает лук рядом с Питом, как они выходят вперёд, не прячась, не оправдываясь. Один из ведущих заметил, что в тот момент она выглядела не как напуганная участница, а как человек, готовый принять последствия.

— И, конечно, — продолжили они, — нельзя не упомянуть стычку с трибутами из четвёртого дистрикта. Пока её напарник контролировал ситуацию физически, она сохраняла холодную голову. Ни истерики, ни паники. Только расчёт и наблюдение.

Последним показали фрагменты интервью: Китнисс на сцене, неловкая, резкая в словах, но подкупающе честная. Ведущие подчеркнули, что именно эта неотполированная искренность сыграла ей на руку.

— Она не пыталась понравиться. И именно поэтому понравилась.

Пауза затянулась ровно на секунду дольше, чем нужно. Потом на экране вспыхнули цифры.

11.

Эффи резко выдохнула, прижав ладони к груди.

— Одиннадцать! — почти пропела она. — Это… это великолепно!

Хэймитч лишь кивнул, не сводя глаз с экрана.

— Почти максимум, — сухо заметил он. — И более чем достаточно, чтобы её запомнили.

Эффи заговорила не сразу. Экран уже погас, в гостиной воцарилась тишина, и именно в этой паузе стало ясно, что она собирается сказать нечто совсем не по протоколу.

Она выпрямилась, машинально одёрнула жакет — жест привычный, почти автоматический, — но руки всё равно дрожали. Эффи заметила это и тут же сцепила пальцы, словно пытаясь удержать себя в привычной, аккуратной форме.

— Ну что ж… — начала она с той самой светлой, отрепетированной интонации, которая обычно звучала у неё перед поездами, церемониями и официальными улыбками. Но голос предательски сорвался уже на втором слове. Она кашлянула и попробовала снова. — Я просто хотела… сказать вам кое-что. Пока ещё есть время.

Она посмотрела сначала на Китнисс, потом на Пита. Не оценивающе, не как куратор — а как человек, который вдруг понял, что эти двое стали для него чем-то большим, чем просто «трибута из двенадцатого».

— Я знаю, — быстро продолжила она, словно боялась передумать, — я знаю, что всегда говорю слишком много, и, возможно, не о том. Про манеры, про внешний вид, про то, как важно держать осанку и улыбаться… — Эффи выдавила слабую улыбку. — И, поверьте, я всё ещё считаю, что осанка имеет значение.

Она вздохнула, глубоко, неровно.

— Но за всё это время… — она обвела жестом комнату, словно включая в это «время» и поезд, и примерочные, и вечера перед экраном, — вы стали для меня не просто обязанностью. Вы… — она запнулась, подбирая слово, которое не звучало бы слишком откровенно. — Вы стали мне дороги.

Эффи сглотнула. Её взгляд на мгновение ушёл в сторону, будто она пыталась не думать о том, что будет дальше. О том, что она прекрасно знала, чем всё это обычно заканчивается.

— Я не питаю иллюзий, — сказала она тише. — Я понимаю, как всё устроено. Понимаю, что… — голос дрогнул сильнее, и она уже не стала это скрывать, — что как минимум один из вас не вернётся. А если вернётся второй… — она покачала головой, — он уже никогда не будет тем, кем был раньше.

Для Эффи это признание было почти подвигом. Всю жизнь она училась не смотреть слишком глубоко, не задавать лишних вопросов, не позволять себе думать о цене праздника. Но сейчас это не получалось. Слишком близко. Слишком лично.

— И всё же… — она расправила плечи, словно собирая последние силы, — если уж кому-то и под силу бросить вызов этим шансам, то это вам. Вы — невероятные. Оба. По-своему, но именно поэтому — такая сильная команда.