Это был тот же аргумент, который приводил Томил — что прямая перекачка была лишь половиной причины, по которой люди за барьером страдали. Только Брингхэм формулировал это так, будто упадок Квенов был предначертанной неизбежностью, а не результатом человеческих действий.

— Это цена, которую Квены платят за свою ересь.

— Триста лет назад, — сказала Сиона. — Триста лет назад дюжина вождей Квенов отказалась принять новую религию и переселиться к своим захватчикам. Эти люди уже мертвы. Все, кто мог бы иметь отношение к этому решению, мертвы. А вот решение осквернять Квенов, перекачивать — это выбор, который мы делаем каждый день. Насколько свят этот выбор — красть жизнь у тех, кто никогда не имел шанса обратиться? Кто никогда сознательно не отвергал нашего бога? Кто даже не видел Тиран?

— Зло порождает зло, — сказал Брингхэм. — Их предки поклонялись ложным богам и передали эту тьму своим потомкам. Если они действительно хотят искупить свою вину, они могут это сделать. Они могут пересечь границу в Тиран, обратиться к свету и трудиться ради своих бессмертных душ.

— Только вот они не переходят границу, — сказала Сиона. — Подавляющее большинство из них погибает в зоне перекачки Резерва вокруг барьера.

— И слава Богу, — сказал Брингхэм со смехом. — Ты только представь себе этот город без Резерва — или, хуже того, переполненный Квенами в таких количествах?

Хуже? Сам намек на это был тошнотворным: что самая важная функция Резерва — не обеспечение города энергией, а защита от «паразитов».

— Скверна всегда была способом Бога уничтожить недостойных.

— Но Бог не создает Скверну, — возразила Сиона, не в силах уступить. — Это делаем мы. Люди, со своими ошибочными, эгоистичными человеческими мотивами. Такие как вы, и я, и Сабернин, ради Ферина! Если Бог действительно предназначил Скверну как наказание для тех, кто отверг его, то почему… — ее голос споткнулся на воспоминании о девочке в океане. В Орде Тысячи не было черноволосых воинов. Тиран перекачивал людей, находящихся так далеко, что они никогда не слышали ни о Леоне, ни о его боге, которого тот, возможно, выдумал, чтобы оправдать свою жадность. — У Скверны нет морального оправдания. Не может быть.

— Сиона. — Брингхэм перебил ее, его голос был возмутительно мягким. — Ты слишком логично к этому подходишь.

— Слишком логично? — переспросила она. — Слишком логично? А я думала, преступление женщины — думать о магии эмоционально. Слишком логично, Архимаг?

— Бог выше простой человеческой логики. Даже величайшим умам не дано ставить под сомнение Его волю. Запомни это. Это сделает все легче.

— Но — я…

— Я знаю, — мягко сказал он. — Ты научилась ставить все под сомнение, переворачивать каждый камень, мимо которого другие прошли бы. Это твоя величайшая сила как волшебницы, но у каждого смертного есть предел, установленный Богом. И вот здесь наша роль как волшебников — не в том, чтобы задавать вопросы, а в том, чтобы принимать. Не потому, что это логично, а потому, что у всех существ есть предел, и ты разрушишь себя, если не остановишься. Я не могу себе этого позволить. Женщины Тирана не могут себе этого позволить. Сам Тиран не может себе этого позволить. Если мы хотим продолжать развивать нашу цивилизацию, а мы должны, то здесь мы, волшебники, откладываем инструменты науки и преклоняем колени перед Богом Всеведущим.

Но Сиона не могла этого сделать. Не когда наука считалась самой богоугодной из всех искусств. Не когда это подкрадывающееся сомнение продолжало напоминать, что все знания Тирана о Боге исходили от Леона, который, как оказалось, был убийцей, плагиатором и лжецом. Было слишком много противоречий — от Бога и до самого основания.

— Тогда я… — Я — еретичка.

Эта мысль зрела с тех самых пор, как ее охватила паника в квартире тети Винни. Теперь она обрела форму пустоты, где раньше была ее душа. Она оставила ее опустошенной. Испуганной. Но, странным образом, воодушевленной.

— Многие считают, что женщины слишком мягки для того, чем мы здесь занимаемся, что они слишком слабы, чтобы нести это знание. Но я знаю тебя, Сиона Фрейнан. Твоя первая преданность — магии и прогрессу. Твоя голова прояснится, ты вспомнишь, кто ты, и ты справишься с этим.

Сиона кивала. Не только потому, что пообещала Томилу играть свою роль, но и потому, что в этом Брингхэм был прав. Она никогда не давала понять, что заботится о благополучии других. Насколько Брингхэм знал, она не интересовалась людьми, которые не могли посодействовать ее амбициям.

— Твоя преданность всегда принадлежала магии, — снова сказал Брингхэм, его голос был таким успокаивающим — возможно, именно таким он уговаривал себя уснуть по ночам. — И ничего из этого не должно меняться из-за нескольких скелетов в шкафу.

— Да, сэр, — ответила Сиона изнутри пустоты, из этой бездны, где раньше жила восторженная девочка. Потому что ее амбиции не рождались из чистого желания власти. Может, в самой глубине — и да, но это желание пришло к ней в обертке мягкой иллюзии: что ее работа в конечном итоге принесет благо. Что она поможет другим девочкам избежать безвестности, которой она сама так боялась. Что она улучшит жизнь таких людей, как Альба, тетя Винни и даже их соседей-Квенов. Где-то в глубине души Сиона использовала эту мысль, чтобы оправдать весь свой эгоизм. Вера в то, что ее работа — благо... Вот с чем она не могла расстаться. Возможно, Брингхэм и остальные тоже не могли. Но в отличие от них, Сиона не станет врать себе. Не станет использовать Бога, чтобы заглушить вину, когда разум кричит обратное.

Брингхэм улыбнулся той самой гордой улыбкой, которая всегда зажигала в ней радость, а теперь лишь угасала во тьме.

— Не передать, сколько людей говорили мне, что женщина слишком мягкая и не справится с этим откровением. Не оправдывай их слова, Фрейнан.

— Не оправдаю, — сказала Сиона, и с этими словами в пустоте вспыхнула новая решимость. Это не было сильным чувством. Пустота была слишком гнетущей, и первые искры не могли зажечься на этом холоде. Но это было началом убеждения: она не будет мягкой, но и не станет холодным льдом, как того хотел Брингхэм. Она покажет Тирану то, чего тот никогда не видел.

Она покажет им Пламя Адское.

Брингхэм уловил что-то в ее взгляде и чиркнул пальцем по ее подбородку:

— Вот моя звездная ученица. Просто помни: по всему городу есть девочки, которые сейчас смотрят на тебя. Ради них, если не ради кого-то еще, давай пройдем через эту неделю, да?

— Да, сэр. — Неделя. У Сионы была неделя, чтобы подготовить следующий ход. — Спасибо, что нашли время поговорить со мной, Архимаг. Я понимаю, что была трудной, и мне жаль.

— Трудной, моя дорогая? Вовсе нет! Это должно было стать для тебя ужасным потрясением.

Брингхэм все еще смотрел на нее с обеспокоенностью, и Сиона поняла, что ей нужно лучше продать свою роль. Она не могла сделать следующий шаг, если за ней будут приглядывать. Брингхэм должен был поверить, что она та же одержимая, целеустремленная Сиона, какой всегда была, что в ней ничего не изменилось.

— Да, сэр, но теперь, когда вы помогли мне понять, я чувствую себя лучше. Вы правы. Моя первая преданность — магии. И кто я такая, чтобы сомневаться в воле Бога?

— Вот умница.

— Просто… — А почему бы в коем-то веке не сыграть маленькую слабую женщину, если это самый быстрый способ выйти из кабинета? — Честно говоря, все это меня ужасно вымотало, сэр.

— Уверен. — Брингхэм посмотрел на нее сочувственно.

— Я подумала, не могла бы я взять на остаток недели отпуск? Мне бы пару дней, чтобы упорядочить мысли, прежде чем вернуться в лабораторию.

— Разумеется. — Он помедлил. — И прости, что беспокою тебя этим, когда ты и так пережила многое, но у нас остался один незакрытый вопрос. От твоего помощника Квена придется избавиться.

Избавиться? Сиона не показала тревоги на лице. — Это несправедливо, сэр. Это я его втянула. Ошибка была моя.

— Разумеется, но если он заговорит за пределами университета, то то, что он видел в твоей лаборатории, никогда не должно быть воспринято всерьез. Ты уволишь его по причине психической нестабильности.