Мои мышцы напряглись, я оскалился, зная, что, должно быть, выглядел перед ними как бешеный зверь, но мне было все равно. Я сражался с жаждой смерти и кровопролития, которые так яростно боролись внутри меня, пока мне каким-то образом не удалось восстановить контроль над собой и отступить.

— И в-шестых, — снова прорычал я, решив, по крайней мере, довести свой урок до конца, и переместил лезвие к макушке головы Коннора. — Ты был настолько глуп, что вышел против противника, с которым у тебя не было ни единого шанса победить, — закончил я. — Так что теперь я хочу услышать это от тебя, громко и четко, дорогой брат. Скажи мне, что ты боишься меня, или я постараюсь сделать так, чтобы ты действительно испугался.

Коннор задрожал подо мной, и лезвие впилось в кожу его головы у самой линии роста волос, когда я озвучил ему свою последнюю угрозу. Может, мне и не давали разрешения убить его, но мне и не сказали прекратить пытки, и он это знал. Так что это было только между ним и мной.

— Конечно, я, блядь, боюсь тебя, — прошипел он. — Ты безумец. Психопат, обуза. Мы все боимся тебя, и все хотим твоей смерти.

Я широко ухмыльнулся, наслаждаясь этим признанием и решив быть снисходительным к нему в награду за это.

Я слегка сдвинул лезвие, прежде чем отрезать светлые волосы, которые все еще держал в кулаке, и сделал ему монашескую стрижку до кожи, продемонстрировав свое мастерство, не оставив на нем ни единой царапины.

Я со смехом оттолкнул его от себя, уронив и лезвие, и остатки его волос на дорожку рядом с ним, а затем пренебрежительно отвернулся и начал подниматься по ступенькам к дому.

— Будь благодарен, что я не пошел до конца и не снял с тебя скальп, дорогой брат, — бросил я через плечо на ходу. — В следующий раз я не буду таким милосердным.

— У нас с твоими братьями есть дело, которое нужно закончить, прежде чем приступить к настоящим делам дня, — сказал Лиам, когда я подошел к нему, и я ничего не ответил, потому что мы оба знали, что мне совершенно не интересно его так называемое дело. Я был создан для кровавой работы, а не для отмывания денег и рэкета. — Киан и несколько его друзей останутся в доме, если тебе захочется развлечься в их компании. Ты мне понадобишься только после обеда.

Я прикусил язык, чтобы не выпалить в ответ, что это он настоял, чтобы я пришел так рано, и что я бы не появился еще несколько часов, если бы меня не вызвали, и он это прекрасно знал.

— Тогда, полагаю, увидимся за обедом, — сказал я, проходя между двумя другими моими братьями, как будто они не целились в меня из своих пистолетов. — О, и Ронан? Ты не снял оружие с предохранителя, так что я сейчас напуган, как кот на шезлонге.

Ронан повернул пистолет, чтобы проверить, прав ли я, и я выхватил револьвер Дугала из его руки так быстро, что он даже не успел попытаться остановить меня. Прежде чем Ронан успел снова прицелиться в меня, я уже швырнул револьвер ему в ухмыляющееся лицо. Он завопил от ужаса, когда оружие рассекло ему лоб, и кровь хлынула по носу, а его собственный пистолет с грохотом выпал из руки.

— Дилетанты, — пробормотал я, направляясь в дом.

— Это мой мальчик, — с гордостью сказал Лиам, когда я отходил от них, и самое печальное в этом было то, как мое жалкое сердце затрепетало от этих слов, как будто какой-то грустной, одинокой части меня все еще было не похуй, гордится ли папочка мной или нет.

Господи, мне нужно было срочно проверить голову.

Я вздохнул, мысленно отчитывая себя, снова и снова прокручивая в голове унижение братьев, пока мое веселье не изгнало некоторых из моих демонов.

Я раздумывал, стоит ли сначала найти своего любимого племянника или для начала набить желудок…

Я решил прихватить пару рогаликов Марты с кухни и съесть их на ходу, не зная, где точно сейчас находится Киан, и быстро пополнить запасы кое-чего из того, что потерял, когда мой дорогой джип взорвался на том мосту.

Я шел через этот нелепо большой дом, задумчиво жуя масляные рогалики, пытаясь вспомнить, какие инструменты мне нужны, и мысленно прощаясь с теми, которые потерял. Джеральд был хорошим ножом. А бедняжка Эванджелина только-только начала свою карьеру, но ее закончил дикарь, el burro, и теперь она лежала сломанная вдребезги где-то на дне реки после того, как он жестко использовал ее и легко забыл.

Мои мысли переместились к Бруклин, когда я подумал об этом, и в моей груди зародилось рычание. Настоящее рычание. Как у собаки, медведя или зверя из какой-нибудь сказочной истории о Драконах и потерянных принцессах, которые сражались за трон, созданный для одного, но желанный всеми, влюбляясь и спасая мир только для того, чтобы в конце концов оказаться обреченными. Что-то типа того. Я бы отлично вписался в такую сказку. Вместо этого я был заперт в бесконечном кошмаре, а та девушка стала сокровищем, которое мне никогда не суждено было заполучить.

Но будь я проклят, если этот гребаный бывший член картеля заявит на нее права.

С каждым шагом мое настроение ухудшалось все больше, поэтому я вышел через заднюю дверь и направился через двор к маленькому хозяйственному сараю, который я называл «Кровавая баня». Я забрал его себе, когда был подростком. Там я пытал своих первых жертв, а мой отец смотрел на меня голодными, гордыми глазами, пока я кромсал их на части, и должен признать, что это было одно из немногих мест в этом чудовищном особняке, о котором у меня остались по-настоящему теплые воспоминания из детства.

Я нашел свое призвание в этих четырех стенах. Обрел покой для голосов в моем черепе в святости резни. Когда учительница из моей школы впервые намекнула моему отцу, что со мной что-то не так и что с моей склонностью к насилию нужно бороться, она, вероятно, никак не могла ожидать, что тот будет ее только поощрять. Но он это сделал. Это была одна из немногих вещей, за которые я мог быть ему по-настоящему благодарен.

Он поднял меня с уровня школьного хулигана, который избивал придурков, до уровня человека, который расправлялся с теми, кто заслуживал самого худшего, и позволил моим демонам пировать в свое удовольствие.

Я неторопливо шел по тропинке к своему логову, сжав губы трубочкой и приготовившись начать насвистывать, но вдруг замер, услышав гортанный женский стон, несомненно выражающий глубочайшее греховное удовольствие. Стоны стали громче, и я понял, что узнал голос девушки, — это была жена моего племянника, которая явно испытала оргазм, от которого у нее снесло крышу.

Я усмехнулся про себя, остановившись на мгновение, ожидая, пока они закончат, но вдруг замер как вкопанный, услышав в ответ на ее крики два мужских стона. Мужских стона, которые я не узнавал.

Лед смертоносным потоком растекся по моим венам, заставляя волосы на затылке встать дыбом, а мышцы покалывать и напрячься в предвкушении убийства. И это при том, что я думал, будто собираюсь нанести приятный, тихий визит домой. Ну, не приятный, я ненавидел это гребаное место и каждого ублюдка в нем, так что об этом не могло идти и речи. Но тихий.

Я бесшумно приблизился к логову: маленькое каменное строение позволяло сделать это слишком легко из-за опущенных жалюзи и закрытой двери. Я сомневался, что кто-то внутри этого места имел представление о том, что их смерть подкрадывается все ближе, но это было так.

Я любил только одного члена своей семьи, и это был Киан. Так что если бы я застал кого-то еще трахающим его женщину, можете быть уверены, что я бы принес ему их головы на пиках, а ее бросил бы к его ногам и позволил ему решить, отрезать ли мне ее голову.

Дверь даже не была заперта, так что я распахнул ее, и мой взгляд упал на двух лучших друзей Киана, мужчин, которых он не раз называл братьями, зажавших между собой его женщину.

К счастью для них, они уже были в основном одеты. На Татум была мужская футболка, которая ниспадала до ее голых бедер, в то время как этот манерный, чопорный Сейнт целовал ее и прижал спиной к футболисту, которого, я был почти уверен, звали Снейк, или Джейк, или как-то столь же незапоминаемо.