Я распрямляюсь в кресле, наклоняюсь вперёд, чтобы видеть Кэнджи — задача не из лёгких, учитывая, сколько места он занимает на заднем сиденье.

— Он будет? Это хороший знак?

Кэнджи пожимает плечами.

— Плохим его точно не назовёшь.

— Марк Шеридан? — спрашивает Одри, наклоняясь вперёд, чтобы посмотреть на него. — Это тот, кто снимал документалку про бурение на шельфе?

Брови Кэнджи поднимаются.

— Большинство знает его по Оскарам, но ладно. Шельф.

— Один из этих Оскаров он как раз и получил за ту документалку, — добавляю я, и Кэнджи поднимает ладонь, признавая правоту. — Но самое главное, — снова смотрю на Одри, — он продюсер фильма, в котором я очень хочу сняться. Если он будет на премьере, значит, есть шанс, что он захочет познакомиться.

— Это не тот проект, о котором ты говорил на днях? Который ты сам продюсируешь?

Я качаю головой.

— Нет, это другое. Тот уже в работе.

Она кивает.

— Звучит как что-то важное.

— Это потрясающая роль. Она глубокая, немного интеллектуальная. Сложный персонаж. Но, чёрт, когда я прочитал сценарий, всё внутри будто откликнулось. Знаешь, прямо до костей почувствовал, что это моё.

Одри тянется ко мне и сжимает руку, её губы расплываются в улыбке и в этот момент в груди вспыхивает жар.

— Мне нравится, когда ты рассказываешь о своей работе, — говорит она.

Я ловлю её взгляд.

— Правда? Ты ведь помнишь, что моя работа — это кино?

Она закатывает глаза и пытается выдернуть руку.

— Звучит так, будто я полная неуч. Между прочим, я уже посмотрела два фильма с тобой, и оба мне очень понравились. Так что вот.

Я ухмыляюсь и крепче сжимаю её пальцы. Нет уж, так легко она от меня не уйдёт.

— Два есть, осталось только пару тысяч.

— Суть в том, — говорит она, укоризненно грозя пальцем перед моим лицом, — что ты весь светишься, когда говоришь об актёрстве. Видно, как ты это любишь. Просто приятно наблюдать.

— Ну, нам бы хотелось, чтобы он светился именно от этой роли, — вмешивается Кэнджи. — Есть шанс, что она принесёт ему ещё одну номинацию на «Оскар». Может, даже победу.

Я откидываюсь на спинку, наслаждаясь тем, как Одри прижимается ко мне, её тело вплотную к моему.

— Только если я сыграю её как надо.

— А пока сосредоточься на том, чтобы произвести хорошее впечатление на Шеридана, — говорит Кэнджи.

Я киваю.

— С этим справлюсь. Во сколько завтра начинаем?

— Рано, — отвечает Кэнджи. — В восемь утра — интервью до четырёх. Потом у тебя будет пара часов свободных, а в шесть вечера — ковровая дорожка. И без опозданий. — Он смотрит на меня, потом на Одри. — Завтра у тебя будет жуткий джетлаг. А ты всегда от него отекаешь. Так что сегодня никуда. Даже если Саймон будет уговаривать. И никакого алкоголя — от него тоже отекаешь.

Одри фыркает, и я толкаю её коленом.

— Саймон точно будет уговаривать, — говорю, прекрасно зная приоритеты моего пиарщика.

— Будет. И наверняка попытается затащить тебя туда, где будет Клэр, — добавляет Кэнджи и смотрит на Одри. — Не дай ему раскрутить его, Одри. Саймон умеет убеждать. Не выпускай его сегодня из номера. Завтра важный день. Вам обоим надо отдохнуть.

Одри кивает, но Кэнджи может не волноваться. Я и представить не могу, что мог бы захотеть куда-то идти, когда можно остаться с Одри.

Последние дни я слишком часто думаю о том времени, что мы проведём вместе. О гостиничном номере, который будем делить. Нет, я не собираюсь на неё набрасываться. Я даже не поцелую её, если она сама не захочет, даже если мне придётся изо всех сил сдерживаться. Я просто хочу, чтобы она чувствовала себя спокойно. Чтобы хотя бы на одну ночь смогла расслабиться перед завтрашним сумасшествием.

Одри вздыхает и опускает голову мне на плечо, сдерживая зевок.

От её прикосновения по телу прокатывается волна энергии. Каждый сантиметр, где она меня касается, будто искрит. Мне кажется, этой энергии хватит, чтобы осветить весь Лос-Анджелес — от жара, который возникает, как только её кожа соприкасается с моей.

Я поднимаю руку и обнимаю её за плечи, притягивая ближе, пока её голова не оказывается у меня на груди. Это так легко. Так естественно — держать её вот так.

Кажется, она чувствует то же, потому что обнимает меня за талию. И, случайно или нет, её ладонь оказывается под подолом моей футболки, прижимаясь к пояснице. Её пальцы мягко скользят по коже, рисуя крошечные круги. Я закрываю глаза. Не хочу, чтобы она останавливалась, но понимаю: если она продолжит — я точно сойду с ума.

Она сводит меня с ума. Буквально.

В кармане гудит телефон, но я даже не двигаюсь. Вместо этого поворачиваю запястье и читаю сообщение на часах. Оно от Кэнджи. Всего два слова.

Кэнджи: Фальшивка, да?

Я поднимаю взгляд и встречаюсь с ним глазами. Он смотрит на меня так, будто всё понял.

Я только пожимаю плечами.

Я не знаю многого.

Но знаю одно — в том, как я держу Одри в объятиях, нет ни капли фальши.

Мы едем в отель окольными путями — в какой-то шикарный комплекс в Вест-Холливуде, — чтобы дать Нейту и Джони время забрать наш багаж, добраться до места и провести проверку безопасности.

Кэнджи уже заселил нас, так что путь от машины до лифта занимает считанные минуты. Через несколько секунд мы уже поднимаемся на восьмой этаж.

И вдруг мы с Одри остаёмся одни.

На всю ночь.

Люкс просторный — открытая гостиная, полноценная кухня, французские двери ведут в роскошную спальню.

Наши чемоданы стоят у изножья кровати, а на столике у окна — поднос с фруктами, сыром и газированной водой. Сообщение от Джони подтверждает, что ужин принесут через час, так что из номера можно не выходить вообще, если только самим не захочется.

Одри не возражала, когда Саймон настоял, чтобы мы остановились в одной комнате, но я всё равно гадаю, как пройдёт этот вечер. Что бы ни случилось, главное — чтобы Одри было комфортно.

Я наблюдаю, как она медленно проходит по номеру, её пальцы скользят по спинке дивана. Он довольно маленький, но если мне придётся спать здесь — ничего, справлюсь.

Я засовываю руки в карманы.

— Хочешь есть?

Она берёт с подноса яблоко, потом снова кладёт на место.

— Немного, — отвечает она, но когда поднимает на меня взгляд, видно, что думает совсем не о еде.

Весь день мы не упускали ни одной возможности прикоснуться друг к другу. А теперь, когда остались наедине, у нас нет причины делать вид. Но мне всё равно хочется прижать её к себе.

— Флинт, поцелуешь меня? — вдруг выпаливает Одри.

Её слова бьют, как пушечное ядро, отбрасывая меня на полметра назад. Я выдавливаю нервный смешок.

— Что?

— Мне понравилось быть у тебя на руках сегодня, — говорит она и обнимает себя за талию, будто защищается от комнаты. Или от меня? Надеюсь, не от меня. — Очень понравилось. И я знаю, что говорила, будто не хочу, чтобы между нами что-то было, и, возможно, всё ещё так думаю. Но когда ты прикасаешься ко мне, я чувствую, будто вот-вот загорюсь.

Она облизывает губы и делает шаг вперёд.

— Мне даже трудно произносить это вслух — такие преувеличения меня всегда раздражали. Но я не знаю, как ещё описать, что со мной происходит. Когда ты не прикасаешься ко мне — я хочу, чтобы прикасался. Когда тебя нет рядом — я не могу думать ни о чём, кроме того, когда увижу тебя снова. Это нелогично.

Она сжимает кулаки у щёк, потом резко опускает их вниз.

— Это сводит меня с ума.

Она глубоко вдыхает и отводит взгляд, потом откидывает волосы на плечо дрожащими руками.

— На прошлой неделе, когда мы почти поцеловались — это ведь было по-настоящему, да? Ты хотел меня поцеловать?

Я медленно киваю.

— Хотел.

— А сейчас всё ещё хочешь?

Я сглатываю, вспоминая данное себе обещание — целовать Одри только по-настоящему.