В его голосе звучала не просто ностальгия, а что-то более глубокое — болезненная тоска по утраченному времени, по теплу материнских рук, по безопасности детства. Воспоминание было настолько ярким, что он почти чувствовал запах старого рояля в их доме на Европе, видел пыльные лучи солнца, проникающие через окно музыкальной комнаты.

Ребекка встала со своего места, ее профессиональный интерес был очевиден. Она наблюдала за реакцией кадета с той пристальностью, которая появляется у врачей, когда они сталкиваются с чем-то необъяснимым, но потенциально важным.

— Кэм, а ты что слышишь?

Старпом нахмурилась, прислушиваясь к гулу. Ее обычно уверенное лицо выражало растерянность — эмоцию, которую она редко позволяла себе демонстрировать.

— Дождь, — сказала она наконец, и в ее голосе прозвучало удивление. — Дождь по крыше казармы на Марсе. Первый дождь, который я услышала после возвращения из пустыни Долины Маринера.

Она замолчала, словно пытаясь понять, откуда взялось это воспоминание. Марс — планета, где дождей не было уже миллиарды лет. Но в ее памяти этот звук был абсолютно реальным — стук капель по металлической крыше, запах озона в воздухе, ощущение прохлады после месяцев в раскаленной пустыне.

— Я думала, что забыла этот звук, но…

Она не закончила фразу, но все поняли. Воспоминание было не просто ярким — оно было физически ощутимым, словно время повернулось вспять и она снова была молодым лейтенантом, стоящей под невозможным марсианским дождем.

Ли Вэй, который обычно в такие моменты шутил, разряжая обстановку остроумными замечаниями, сидел неподвижно. Его лицо, обычно оживленное и веселое, было серьезным — выражение, которое так редко появлялось на нем, что сразу привлекло внимание.

— Я чувствую запах, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Жасмин в саду моей бабушки в Гуанчжоу. Она умерла, когда мне было двенадцать, но я помню, как мы сидели под тем деревом и она рассказывала мне истории о драконах.

Его глаза закрылись, и по лицу скользнула тень давней печали. Запах жасмина был настолько реальным, что он почти видел сморщенные руки бабушки, почти слышал ее мягкий голос, рассказывающий древние легенды под звездным небом южного Китая.

Сэм резко встал, его кресло со скрипом откатилось назад. Инженер никогда не терял самообладания, но сейчас его лицо выражало нечто близкое к панике.

— Хватит. Выключайте эту штуку, Дэн. Что бы это ни было, оно влияет на наш мозг.

— Подожди, — вмешался капитан, поднимая руку. Он тоже что-то чувствовал — не звук и не запах, а ощущение. Тепло солнца на лице во время его первого полета на Луну, ощущение невесомости и абсолютной свободы. Момент, когда он понял, что родился для космоса, что звезды — его истинный дом.

— Дэн, что говорят приборы? Есть ли какое-то физическое воздействие на корабль?

Астрофизик, который все это время лихорадочно проверял показания, быстро пробежался по данным.

— Никакого. Радиация в норме, магнитные поля стабильны, температура корабля не изменилась. Что бы это ни было, оно не воздействует на материю непосредственно.

— Тогда на что оно воздействует? — спросила Ребекка, быстро делая заметки в своем планшете. Ее тренированный ум врача уже анализировал происходящее, пытаясь найти научное объяснение невероятному.

Дэн выключил звуковое воспроизведение, и странные ощущения постепенно отступили, как отливающая волна. Мостик погрузился в привычную тишину, нарушаемую только монотонным гулом систем жизнеобеспечения. Но что-то изменилось — в воздухе витало ощущение прикосновения к чему-то большему, чем они сами.

— У меня есть теория, — сказал Дэн наконец, его голос звучал неуверенно. — Но она звучит безумно.

— После всего, что мы слышали, безумные теории кажутся наиболее вероятными, — заметил капитан, оглядывая экипаж. В их лицах он видел смесь страха, изумления и жадного любопытства. — Говори.

Дэн подошел к главному экрану и указал на волновые паттерны. В красноватом свете данных его лицо казалось одухотворенным — лицо ученого, нащупавшего край великого открытия.

— Что если это не просто сигнал? Что если это… эмоциональное эхо? Не послание для кого-то, а послание о чем-то. Отклик разумного существа или целой цивилизации на само существование Вселенной.

— Объясни, — попросила Кэм, садясь обратно в свое кресло. Она всегда предпочитала конкретные объяснения абстрактным теориям.

— Представьте себе звезду, которая поет от радости, что она светит. Планету, которая плачет от красоты собственного заката. Цивилизацию, которая научилась превращать эмоции в энергию, передавая чувства через пространство-время.

В тишине, которая последовала за его словами, каждый пытался осмыслить услышанное. Идея казалась фантастической, но после того, что они только что пережили, грань между возможным и невозможным начинала размываться.

Сэм фыркнул, но в его скептицизме слышались нотки неуверенности.

— Дэн, ты предлагаешь поверить, что кто-то там транслирует космические чувства?

— А почему бы и нет? — неожиданно вмешался Ли Вэй, и в его голосе вернулись привычные философские интонации. — Мы же передаем музыку по радио. Чем музыка отличается от эмоций? И та, и другая — способы выразить то, что невозможно выразить словами.

Итан, который все еще выглядел потрясенным, медленно кивнул. Его руки перестали дрожать, но в глазах горел лихорадочный блеск.

— Но если это так… как на такое отвечать? Как ты отвечаешь звезде, которая поет?

Этот вопрос повис в воздухе мостика как невесомый груз. Каждый из них привык к проблемам, которые можно было решить расчетами, инженерными решениями или дипломатией. Но как общаться с цивилизацией, которая говорит на языке чистых эмоций?

Ребекка закрыла планшет и посмотрела на капитана. В ее взгляде читалось понимание того, что они столкнулись с чем-то, что может изменить их представления о разуме, о жизни, о самой природе сознания.

— Джон, что бы это ни было, мы не можем это игнорировать. Если там действительно живая цивилизация…

— Я знаю, — прервал ее Хейл. Он смотрел на звездную карту, где красной точкой отмечалась система Wolf 1061. Их первоначальная цель казалась теперь далекой и неважной — как планы, составленные в другой жизни, другими людьми.

— Сидни, рассчитай курс на систему Проксимы Центавра. Время в пути при максимальной скорости?

— При использовании варп-двигателя — семь дней, капитан. Хотя должна отметить, что это изменение курса потребует значительных энергозатрат.

— Энергии у нас достаточно, — сказал Сэм, хотя в его голосе слышались нотки профессионального беспокойства. — Но варп-переходы всегда риск. А если учесть эти аномальные сигналы…

— Риск есть всегда, — ответил капитан, и в его голосе прозвучала та уверенность, которая делает из людей лидеров. — Но иногда больший риск — в бездействии.

Он обернулся к экипажу, окидывая взглядом каждое лицо — усталое лицо Дэна с глазами, горящими от научного азарта; напряженное лицо Кэм, готовой к любым приказам; задумчивое лицо Ребекки, уже анализирующей психологические аспекты предстоящего; молодое лицо Итана, полное страха и предвкушения; скептическое лицо Сэма, скрывающее внутреннее волнение; мудрое лицо Ли Вэя, излучающее спокойную готовность принять то, что принесет судьба.

— Голосуем. Все за изменение курса на Проксиму Центавра?

Руки поднялись одна за другой — сначала Дэна, потом Ребекки, затем Итана. Ли Вэй поднял руку с философской улыбкой. Кэм подняла свою быстро и решительно. Даже Сэм, несмотря на свои опасения, в конце концов проголосовал «за».

— Единогласно, — констатировал Хейл, и в его голосе прозвучало удовлетворение. Решения, принятые всем экипажем, всегда были самыми правильными.

— Сидни, заложи курс. Кэм, подготовь варп-двигатель. Дэн, продолжай мониторить эти сигналы — любые изменения докладывай немедленно.

Корабль начал медленно поворачиваться, его массивный корпус разворачивался с механической точностью. В иллюминаторах звезды смещались, словно сама Вселенная перестраивалась под их решение. Красноватый диск Проксимы Центавра, невидимый невооруженным глазом, становился их новой судьбой.