— Вот смотри, теперь и Ситабай с отцом прошла. Все Дешпанде ушли. В доме Фадни тоже нет огня.

В конце концов Анна не выдержал и, взяв фонарь, сказал:

— Ладно, пошли. — С фонарем в руке он пошел впереди, а мы трое последовали за ним.

Саркар-вада представляла собой обнесенное стеной старое двухэтажное здание с башенками, которое стояло в самом центре деревни. В нем помещалась канцелярия мамлатдара — чиновника, возглавляющего налоговое управление и органы исполнительной власти в районе. Кроме того, там же размещались местное полицейское управление и тюрьма.

Ко времени нашего прихода Саркар-ваду уже заполнили члены сорока с лишним брахманских семей деревни. Было людно и шумно. Плакали дети, бранились, унимая их, матери, ворчали старики. Пол был кое-где мокрый. Малыши понаделали всюду луж. Но даже в такое тревожное время люди продолжали цепляться за вещи. Одни приволокли сюда чемоданы с пожитками, другие — целые сундуки. Рядом лежали мешки с кухонной утварью и узлы с одеждой. Разложив вокруг себя весь свой скарб, люди сидели как на вокзале. Беспомощные, встревоженные, расстроенные и насмерть перепуганные, эти мужчины, женщины и дети, которые битком набились в здание, напоминали муравьев, кишащих в спичечном коробке.

Те, кто здесь работал, полицейские и канцеляристы, «наводили порядок». Они сгоняли с занятых мест бедняков и устраивали на эти места богачей. Так, жену бедного жреца, пришедшую сюда еще днем, чтобы занять место для своей семьи, просили встать и освободить место для какой-то более важной персоны. Между женщинами вспыхивали перепалки. Каждой казалось, что соседка заняла слишком много места своим барахлом. Там и сям раздраженно препирались:

— Эй, освободите-ка место.

— Еще чего! Кто вы такой, чтобы командовать?

— Это место предназначено для семьи адвоката. Они будут здесь спать.

— Мы в шесть часов сюда пришли и заняли это место.

— Тут вам не поезд! Тут не разрешается места захватывать. Вставайте, вставайте, не то я мамлатдара приведу!

— Будьте добры, сойдите с этого места. Мамлатдар любезно предоставил его нам для ночлега. Нам больше некуда пойти.

Что-то бормоча себе под нос, женщина встает, берет на руки спящих детей, передвигает узлы и чемоданы. При этом она не перестает возмущаться:

— Скажите пожалуйста, семья адвоката! Невидаль какая! Богачи, как же! Только все богатства-то теперь в огне сгорели. Один пепел остался. И слава богу.

Кому-то мешают чьи-то вытянутые ноги, кто-то сетует на неудобства, на кого-то ненароком наступили.

— Ой-ой-ой! Ослепли вы, что ли? Чуть ногу мне не сломали!

— В такой тесноте чего не случится!

— Ну спасибо! В следующий раз вы мне на грудь наступите.

— Ты бы лучше прямо сидела! Развалилась, словно у себя дома! Нахалка какая!

— Будет вам собачиться!

Несколько вооруженных полицейских несли охрану, заняв посты перед зданием. Влиятельные люди деревни с озабоченными лицами прохаживались взад и вперед. Почти все мужчины поднялись на второй этаж. В каждую из башенок был посажен дозорный полицейский. Так как полицейских не хватало, некоторым деревенским жителям, служившим раньше в армии, раздали по такому случаю казенное оружие. Двое-трое охотников-любителей вызвались помогать им заряжать выданные двустволки.

Ожидали, что поджигатели, которые не довели свое дело до конца из-за начавшейся пальбы, вернутся под покровом темноты, чтобы довершить начатое. Снова вспыхнут пожары, начнутся грабежи и бесчинства. Эти люди придут сюда мстить за убитого. Вдруг прозвучал возглас:

— Пришли!

У людей перехватило дыхание. На первом этаже стихли голоса женщин и детей. Волна страха прокатилась из конца в конец здания. Дозорные на башенках взвели курки. Люди вокруг дышали тяжело и учащенно. У многих выступил пот на лбу. Матери прикрывали ладонями рты плачущих младенцев. Волна страха захлестнула всех присутствующих, достигла апогея и пошла на убыль. Из уст в уста шепотом передавалось:

— Нет, нет, это были не они — так, случайные прохожие. Все спокойно.

Весть эта мигом облетела весь дом. Люди, скованные ужасом, постепенно приходили в себя. С новой силой заорали младенцы, затараторили женщины.

Так повторялось снова и снова.

В сутолоке я встретил отца Гопу. За те долгие годы, что я его не видел, он мало изменился. Как и всегда, на нем была рубашка серовато-белого цвета, куртка из домотканой материи, тюрбан.

— У нас пропало добра на семьдесят тысяч рупий, — поведал он мне шепотом, вытаращив глаза и сделав жест, призванный выражать смирение и беспомощность. Когда он двинулся дальше, я остановил Гопу, который шел следом за отцом.

— Ну, как у вас дела, Гопу? — поинтересовался я.

— Лучше не спрашивай! Мы лишились всего — серебра, золота, денег. У нас ничего не осталось! — Родные Гопу находились тут же. Его мать сидела на большом красном ковре, держа на коленях младшего брата Гопу. Ее окружали другие члены семейства. Гопу поспешил догнать отца, который расхаживал по Саркар-ваде, вступая в разговор то с одним, то с другим.

Несмотря на все наши старания, нам так и не удалось найти свободного места, где бы можно было устроить на ночь невестку Ешванты. Те, кто пришел раньше, не желали потесниться. Наконец Ешванта отправился к матери Гопу и попросил у нее разрешения уложить невестку где-нибудь с краю на ее ковре. Та с большой неохотой разрешила ей лечь.

— Только учтите: наши дети неспокойно спят, ворочаются с боку на бок, брыкаются во сне. Если это вас не пугает, пожалуйста, ложитесь.

Пристроив невестку, мы поднялись наверх. В большом зале было полно народу — присесть негде. Всюду — и в зале, и в примыкающих к нему комнатах — люди разговаривали стоя. В разных группах и разговоры велись разные, но тема была одна. Присоединясь к беспорядочно движущейся толпе, мы останавливались послушать то у одной, то у другой кучки беседующих, изредка задавали вопросы. Среди мужчин, собравшихся на втором этаже, нам повстречался Татья Даптардар. Он был одет в просторную домотканую рубаху и домотканую же шапочку. В Нандавади знали его как человека прямого до грубости. Он был одним из здешних вожаков. Однажды открыто заявил радже нашего княжества: «Вы у нас король — да только карточный». Таков был этот человек, настоящий тигр, но теперь он ходил взад-вперед по коридору Саркар-вады, бросая пронзительные взгляды по сторонам и жестикулируя, как сумасшедший. Когда мы столкнулись с ним лицом к лицу, я поздоровался:

— Здравствуйте, Татья-сахиб.

— Здравствуйте, — ответил он мне как незнакомцу и, ни о чем не спрашивая, направился дальше. Потом вернулся и, остановившись против меня, воскликнул: — Видали, что творится? Как было раньше — и что теперь?

Я молча смотрел на него. Он поднял руку с вытянутым указательным пальцем — этим жестом он любил подчеркивать на публичных сборищах важные положения своей речи — и продолжал:

— Тысяча корзин риса сгорела! Тридцать пять мешков пшеницы, сорок мешков сорго, земляные орехи, масличное семя — все сгорело дотла. И даже дом, построенный предками, — семьдесят пять квадратных ярдов! Теперь такой не построишь и за сто тысяч. Все погибло в огне. Один только я остался, нищий, голый факир. Что?

Положив руку на грудь и склонив голову набок, Татья-сахиб вперил в меня пристальный взор. Что же мог я сказать ему в утешение? Похоже, впрочем, что Татья-сахиб и не ожидал от меня ответа: повернувшись, он зашагал прочь. Стоявший рядом со мной юнец, по виду школьник, пояснил:

— Он совершенно разорен. Малость умом тронулся, заговаривается.

Этому юноше в рубашке и шапочке цвета хаки явно не терпелось выложить мне все, что ему было известно о событиях минувшего дня. Услышав, что я появился в деревне уже после этих событий, он тотчас же отвел меня в сторону и во всех подробностях поведал мне о том, как это происходило. Поджигатели пришли из других деревень. По дороге они спалили мою родную деревню. Добравшись до Нандавади, они поначалу остановились за речкой. Ведь перед ними как-никак был центр района. Они побаивались войти в деревню, где находились органы власти и жило много брахманов. Однако самые безрассудные стали обвинять остальных в трусости и подстрекать их к бесчинствам. Порешили на том, что четверо отправятся в деревню, потолкуют со здешними жителями, принадлежащими к низшим кастам, и договорятся с ними о совместных действиях. И вот четверо смутьянов вошли в деревню и встретились со здешними ремесленниками, которые во всем их восторженно поддержали. После этого толпа — человек сто или полтораста, — выжидавшая по ту сторону речки, ринулась в деревню. Тут к ней с энтузиазмом присоединились и многие местные. Они указывали пришлым, в каких домах живут брахманы, и поджигатели принялись за работу. Сперва выбрали несколько домов побольше, окружили их плотным кольцом и потребовали, чтобы хозяева очистили помещение. Затем устремились внутрь домов; в каждой комнате они сваливали в кучу легко воспламеняющиеся предметы, поливали керосином и поджигали. Вскоре дома запылали, а толпа исступленно завопила: «Да здравствует мать-Индия!»