Катя охнула и села на стол, поерзав для удобства.

— Но откуда они узнали?

— Тут тоже все просто, — стал объяснять я. — Меня сдал Козельский, это тот, кто меня и с проектом сдал Лютецкому. Видимо, просек, что я запахи слишком хорошо различаю.

Сжав правый кулак до хруста, Миха стукнул им в левую ладонь и выдавил сквозь зубы:

— Такому Козельскому я бы рыло-то начистил бы.

— Понимаю, — с кивком отозвался я.

Миха продолжил все с тем же напором и разминая шею, будто уже сейчас собирается отправиться разыскивать Козельского, чтобы все ему растолковать:

— Но мы-то с Козельским не знакомы. Откуда про нас узнали служебники?

— Аделаида, — коротко ответил я. — Она ушлая. Догадалась. Я слышал, как она по смартфону с артефактом связи говорила с кем-то. Как раз сообщала, что один есть точно. Второй под вопросом, а третий — возможно. Один это я, в том, что я мутант она была уверена. А в Кате не очень. Миху подозревала, но не понимала, в чем конкретно его мутация. Откуда ей было догадаться, что наш детина чудо-механик.

По помещению вдруг разнесся испуганный вдох Кати, мы оглянулись, а она проговорила с блестящими от влаги глазами:

— Это что выходит? Каждый артефакт, которыми мы пользуемся, это в прошлом какой-то человек?

Стало немного гаденько. Катя права, артефакты в какой-то мере то, что осталось от людей с генами-мутантами. О технологии создания артефактов не известно никому, даже мой всезнающий опекун эту тему обходил стороной. То ли сам не знал, то ли предпочитал ее не касаться.

Скрестив руки на груди, я покивал.

— Согласен, это отвратительно. Но кто ж знал…

— Знал бы, ни в жизни не прикоснулся бы к артефакту, — с жаром согласился Миха.

Какой бы жуткой ни выступала правда, я все же произнес:

— То, что делает Лютецкий, дико. Но те артефакты, которые уже созданы, в какой-то мере продолжение тех людей. Не уничтожать же их.

Встрепенувшись, Катя выпрямилась на столе и выдохнула:

— Ни в коему случае! Это все, что от них осталось! Но согласитесь, продолжать делать такое — безумие.

— Не поспоришь, — отозвался я.

Она продолжила все так же пылко:

— И что Лютецкий делал в этих далеких, заброшенных землях? Что значат крестики на карте? Почему они бросили здесь все? Кто-нибудь может ответить?

От волнения девушка часто задышала, щеки покраснели, она приложила ладонь к груди и стала похлопывать, чтобы себя успокоить. Беззащитную и испуганную, ее захотелось защитить от бед всего мира, я скинул рюкзак на одно плечо и достал из него флягу с водой, после чего передал Кате и отправил рюкзак обратно на спину со словами:

— Мы со всем разберемся. Не волнуйся.

Катя открутила крышку и сделала несколько больших глотков. Закрыв флягу, она вернула ее мне, а когда я убрал, проговорил негромко:

— Это надо как-то остановить… Так же нельзя. Это же живые люди…

— Живые мы! — подметил Миха. — Мне вот не хочется становиться артефактом Алексея Лютецкого.

— И мне, — согласилась Катя. — Но именно для этого он и гонится за нами.

Представлять, как нежная, красивая Катя превратится в какой-нибудь артефакт-аккумулятор или артефакт связи я даже не пытался — в груди в момент закипало жгучее, а мышцы наливались кровью и сжимали кулаки.

— Не догонит, — мрачно ответил я. — Я не дам сделать из нас артефакты.

Перепуганное личико Кати озарилось скромной улыбкой, она шмыгнула носом и открыла рот, наверняка чтобы восхититься моей смелостью, но выражение радости слетело, брови сшиблись на переносице. Повернув правое ухо куда-то влево, она несколько секунд прислушивалась, потом проговорила очень тихо:

— Кажется, вот и ответ, почему служебники покинули базу.

Принюхался, но ветра внутри нет, вентиляция не работает и из запахов я чую пока только металл, листы из лишайников, пыль, тела Михи и Кати, ну и так по мелочи. Но лоб Кати хмурится все активнее, а голова наклоняется левее.

— Что слышишь? — негромко спросил я и подхватил с пола кусок арматуры.

— Какой-то цокот кажется… — ответила Катя еще тише. — Будто когти по металлу…

Переглянувшись с Михой, мы, не сговариваясь, на носочках двинулись в сторону, куда направлено Катино ухо. Кажется, что стена в том месте изгибается, но при приближении проступил темный проем. Куда ведет не видно, поскольку по тоннелю фонари разбиты под чистую.

Принюхался. Тянет оттуда странной смесью чесночной шелухи, чего-то жухлого и кисловатого. Запах незнакомый. Миха вопросительно мне махнул подбородком, я в ответ пожал плечами.

— Куда ведет? — одним ртом спросил он.

— Не знаю, — так же ответил я. — Но пахнет недобро.

Бесшумно спрыгнув со стола, Катя последовала моему примеру и, подобрав кусок трубы с пола, шмыгнула мне за спину. Миха зыркнул ревностно, потом погрозил мне, что можно понять, как «головой за нее отвечаешь».

Запах становился сильнее, Катя шепнула на ухо:

— Оно приближается. Я слышу.

— Знаю, — отозвался я. — Чую запах. Но не пойму, чей.

— У него когти наверное…

— Спасибо за новость, — заметил я. — Будем готовы.

Соваться в тоннель мы не решились и в напряжении ждали. Через несколько секунд слабый цокот различили и мы с детиной. Сперва тихий, потом все четче и звонче. Теперь уже никто не сомневался, что производят его когти, а вовсе не мягкие лапы.

— Мне страшно, — пролепетала Катя.

Поигрывая грудными мышцами под рубахой, Миха набычил лоб, глядя во мрак тоннеля, и предложил тихо:

— Можем выйти наружу.

— Думаешь, тварь туда за нами не сунется?

— А пес его знает, — признался детина. — Но там будет место для маневра. А тут и проход заделать нечем.

Прозвучало, как план. Я кивнул, и мы бесшумно двинулись к входной двери. Когда вышли в так называемый тамбур, снаружи поливало так, что мы все на пару секунд оцепенели. Настоящего ливня не видел из нас никто, а те скудные осадки, которые случаются в пустыне вокруг Красного града — кошачьи слезы, не больше. Но долго впечатляться дождем не позволили звуки из помещения: цокот уже не из тоннеля, а из зала с экранами.

— Вовремя выбрались, — проговорил Миха, с опаской косясь назад.

В носу свербело не только от влаги, но и от незнакомого запаха, он становится ярче несмотря на то, что мы покинули руиновый бункер.

— Что-то подсказывает, надо бы подальше.

— Там же мокро, — удивилась Катя.

— Не растаем, — заверил я и, ухватив Катю за руку, выскочил под стену дождя.

Ливень обрушился с такой силой, что меня придавило к земле, по плечам ощутимо забарабанило, глаза в раз застелило водой. Катя рядом что-то взвизгнула, споткнулась, но я подхватил и торопливо потащил в сторону от входа к каменному козырьку, который успел разглядеть слева сквозь стену дождя. Миха держался рядом.

— Первый раз так вымок, — сообщил он почему-то довольно, отплевываясь от холодной воды.

Я втащил Катю под козырек, Миха прыгнул следом, а я отозвался:

— Ничего. Хоть помоешься нормально.

— Я моюсь! — горячо заверил Миха и выкатил грудную клетку. — На той неделе мылся! А теперь дождь. Считай помывка на каждую седьмицу!

— А в остальные дни?

— В остальные дни грязь сама отпадает, — со знанием дела заверил детина. — И в пустыне воду беречь надо. Лучше употребить ее вовнутрь, чем без толку на себя лить.

— Как от тебя девки не разбегались, — хмыкнул я, прицельно глядя на выход из руин.

Миха сообщил деловито:

— Ну я ж красивый. Чего им разбегаться?

Покосившись на него, я коротко качнул головой. От детины и правда не смердит, не смотря на редкую помывку. Очевидно, ген-мутант и тут сыграл службу. Не удивительно, что Лютецкий за такими, как мы, гоняется по всему свету. Прав я: он алчный, псих и узурпатор, а рядится в личину благодетеля.

В проходе тем временем загремело, будто кто-то потер друг о друга листы металла. Сперва показался нос, здоровенный, размером с тазик для варки варенья из батата, с длинными, толстыми как проволока усами. Затем показалась черная морда, похожая на крысиную, но крыс таких размеров не бывает.