Пронестись бы по его бескрайним равнинам, ощутить, как солнце обжигает кожу, как жаркий ветер дует в лицо, а пыль забивается в ноздри! На закате развести огонь и смотреть, смотреть на чернильное небо над степью и яркие звезды... Или наведаться в лесной охотничий дом, послушать байки Еху… Жив ли еще старик? А если жив, то вспоминает ли Аданэя хоть изредка?

Все-таки он любил свой неласковый край и скучал по нему. Благодатные земли Иллирина Великого не могли заменить родину.

Повинуясь нахлынувшей тоске, он запел. По-отерхейнски. От этого стало горько, и сладко, и больно на душе, ведь с тех пор как он приехал в Эртину, не произнес на своем языке ни слова. Зато теперь родная речь изливалась в песне. Сердце томительно ныло, сжималось и замирало, ведь то звучала песня степи, песня ветров и выжженного зноем неба – песня дома. Узнав ее однажды, забыть невозможно...

Аданэй почти допел, и тут почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Он обернулся.

– А у тебя, оказывается, на диво красивый голос! – сказала царица. – Я и не подозревала. И хотя я не разобрала слова, но твое пение доставило мне удовольствие. Как-нибудь тебе обязательно надо будет спеть на одном из празднеств…

Она задержала на нем взгляд немного дольше обычного и улыбнулась немного ласковее обычного, затем двинулась дальше по террасе и спустилась в сад. Следом за ней шла Рэме. Она тоже задержала свой взгляд на Аданэе, и во взгляде этом горела ненависть. Но теперь, он знал, девушка ненавидит его уже не за былые обиды, а за то, что, по ее мнению, из-за него страдает ее друг.

Однажды, вернувшись в покои Вильдэрина, когда она была там с ним в музыкальной комнате, он из-за двери расслышал обрывок ее фразы, обращенной к юноше:

– …а я предупреждала. Надо было оставить его палачу.

И его ответ:

– Только, прошу, не вздумай ничего предпринимать. Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал.

– Да ты просто дурачок! – воскликнула она. – Наивный дурень!

По звукам из-за двери Аданэй понял, что Рэме сейчас выйдет, и поспешил скрыться, чтобы она его не заметила. Он понятия не имел, послушает мерзавка своего друга или нет, но знал, что с ней в любом случае нужно быть очень осторожным.

Лиммена тоже не могла не заметить, что ее любовник сходит с ума от ревности. Это выражалось в том, что он настолько явно, настолько истово и чересчур пытался угодить ей во всем, в каждой мелочи, что это даже раздражало. Он был предупредительнее прежнего, ласковее прежнего, он старался казаться веселым и жизнерадостным, но веселость выходила истерическая, нежность походила на заискивание, и вообще это все выглядело донельзя жалко. Ей даже самой становилось за него неловко.

Лиммена, конечно, все понимала: он совсем юный, ее Вильдэрин, он на самом деле влюблен в нее, и ему, должно быть, даже в голову не приходит, что такое поведение скорее отвратит, чем удержит кого-то. Она пробовала объяснить ему это как бы невзначай, да толку-то? Ведь даже когда он стремился вести себя иначе (потом неизбежно скатываясь к прежнему, заискивающему, поведению), то делал это по ее воле, а не по собственной. И Лиммена невольно прикидывала, как повел бы себя Айн на его месте.

Айна в ее мыслях в последние недели вообще стало слишком много, и это было совершенно не ко времени. Но, право же, как выяснилось, она соскучилась по такому, почти равному, общению с молодыми красивыми мужчинами. Все-таки Вильдэрин, несмотря на все свое очарование, был слишком юн и всегда был рабом, и она не смогла бы даже притвориться, что видит в нем кого-то хотя бы отдаленно равного себе. Он был очень милый, обаятельный, умный и добрый юноша, к которому она относилась, конечно же, со всей теплотой и нежностью, но… Но никогда он не заставлял ее сердце биться чаще.

И вообще-то так и было задумано, Лиммена не хотела и не собиралась терять голову. Спокойные, приятные, непринужденные отношения для нее были куда желательнее сжигающей душу любовной страсти или глубоких чувств, и уж тем более сейчас, когда болезнь забирала столько сил. Когда-то царица предпочла Вильдэрина Краммису Инерра в том числе и потому, что Краммис хотел от нее слишком многого, чего она не могла ему дать, да и не желала.

Кто же знал, что однажды ей самой тоже захочется большего, и что ее спокойствие вдруг пошатнет отерхейнский невольник? Лиммена боялась своего желания, не собиралась поддаваться ему – и страстно устремлялась ему навстречу. Иначе чего бы ей стоило просто отослать степняка подальше и забыть о нем навсегда? Но нет, вместо этого она проводила с ним время, беседуя о политике и разглядывая карты. А между делом еще и о чем-то перешучиваясь и пересмеиваясь. И впервые за долгие годы она ощущала себя настолько ранимой, что мысль властью госпожи сделать Айна любовником, как когда-то это произошло с Вильдэрином, пугала ее. Лиммена опасалась его отказа, и это было самое странное и самое паршивое чувство из всех.

Вот уже почти две недели она не звала к себе прежде такого вожделенного наложника. Каждый раз откладывала на завтра, а потом опять на завтра, и опять… Понимая, что бедный юноша терзается из-за этого, она тем не менее ничего не могла с собой поделать. У нее просто не было сил видеть его преданный взгляд, читать болезненные сомнения на его лице и успокаивать его, убеждая, что он по-прежнему ей дорог. И он и правда был ей дорог, но уже как-то иначе, по-другому, что ли… Иногда она передавала ему короткие записки с чем-то нежным, чтобы он хоть немного утешился, в ответ получала длинные любовные послания, на которые не всегда знала, чем ответить.

Рэме утром спросила, желает ли Великая этим вечером пригласить Вильдэрина, а она снова ответила «не сегодня, в другой раз». На лице девушки промелькнуло разочарование, но она быстро вернула себе бесстрастное выражение и ничего не сказала. Она беспокоилась о своем друге, милая девочка, но Лиммена ничем не могла ей помочь. Она и себе-то помочь уже не могла…

***

Царица вот уже много дней подряд откладывала свои встречи с Вильдэрином, и юноша был сам не свой. Глядя на него, Аданэй даже начинал злиться на правительницу: сказала бы уже сразу – увидимся через неделю, две, месяц. Просто назвала бы какой-то срок, чтоб не мучить его зря. Больно было смотреть, как Вильдэрин каждый день с новой надеждой и новым страхом готовится предстать перед ней, а потом приходит Рэме и с состраданием на лице сообщает, что и на этот раз Великая перенесла встречу на завтра.

Аданэй и то в последние недели виделся с ней чаще, чем юноша. По сути, он должен был радоваться этому, тем более что замечал, что царица проявляет к нему интерес. Но не радовался.

Какая все-таки жалость, что любовником женщины, которую ему надо очаровать, оказался именно Вильдэрин, и что он именно такой, какой есть! Насколько все было бы проще, будь ее любимцем какой-нибудь злокозненный гад! Вот тогда бы Аданэй не испытывал никаких угрызений совести. А так приходилось засовывать их поглубже и улыбаться Лиммене, и бросать на нее особенные взгляды как бы исподтишка, но так, чтобы она заметила. Он видел, что на нее уже начали действовать его чары, природу которых он сам не понимал, но слышал от других, что они похожи то на обволакивающее тепло, то на обжигающий поток.

Очередным вечером, после очередного отказа правительницы принять его, Вильдэрин совсем пал духом. И если раньше, чтобы выплеснуть свою грусть, он играл на лире или флейте, то теперь был настолько подавлен, что не мог делать даже этого. Пальцы его дрожали и не слушались, и он чаще и яростнее обычного крутил браслеты на запястье, теребил свои волосы, вертел в руках крошечные статуэтки, взятые с полки.

– Послушай, не терзайся ты так, – не выдержал Аданэй. – Должно быть, она просто занята.

– Но с тобой-то она видится едва ли не через день, – откликнулся юноша и, хотя выглядел он по-настоящему несчастным, в голосе его не прозвучало ни тени упрека. – Значит, нехватка времени ни при чем.