Пар и вода коснулись тела, и даже осознание своей беды, как ни странно, не помешало Аданэю ощутить блаженство. Впервые за год он нормально помылся и даже – он усмехнулся – воспользовался помощью прислуги, как в старые добрые времена. Старуха вычесала из его путаных мокрых волос подохших вшей. Это было настоящей мукой, но за нее он был вознагражден: отмылась въевшаяся грязь, а кожа головы теперь почти не зудела.

Громилы принесли чистые штаны, рубаху и сносную пищу – ячменную кашу с овощами, маленький кусок конины и пиво. Аданэй оделся, а вот к еде едва притронулся: страх и отчаяние вернулись и заглушили голод. Он снова попытался выломать решетку, выбить дверь – и снова его постигла неудача. Сидеть и покорно ждать своей участи он, правда, все равно не мог, и принялся ходить по комнате, перебирая в голове разные, даже самые безумные возможности для побега. Лишь глубоко за полночь, так ничего и не придумав, в изнеможении рухнул на кровать и уснул.

Через неделю, благодаря ежедневной ванне, он окончательно избавился от вшей, кожа стала гладкой и заметно посветлела, волосы заблестели и теперь красивыми волнами падали на плечи. Тогда и явился Кипарис, снова в сопровождении двух громил. Бросил на кровать штаны из темного шелка, позолоченное бронзовое ожерелье и приказал:

– Сними свою одежду, надень это и спускайся в залу.

Аданэй отпрянул в другой конец комнаты и вжался в стену.

– Уйди! Или убью, клянусь!

Губы Кипариса расползлись в медовой улыбке.

– Да ты меня уже убил. Своей красотой.

Он подал знак, и охранники в который уже раз заломили Аданэю руки за спину. Кипарис вальяжной походкой приблизился.

– Ведь я тебя предупреждал: веди себя хорошо. Иначе предложу тебя за четверть стоимости, от желающих отбоя не будет. Тем более что некоторые любят строптивых.

– Чтоб ты сдох!

– Когда-нибудь сдохну, но не сейчас. Так что переодевайся и ступай вниз. Надеюсь, ты уяснил, что случится, если не послушаешься? Так что решай, Гиацинт. Если спустишься, то, глядишь, повезет и сегодня на тебя никто не покусится. Хотя, – он окинул его красноречивым взглядом, – я в этом сомневаюсь.

Обнаженный по пояс и надушенный терпкими благовониями, Аданэй покинул чердачную каморку и, оказавшись у широкой мраморной лестницы, ведущей в Залу соблазна, опустил ногу на верхнюю ступень – и так замер. Как ни пугала угроза Кипариса, но то, что ждало внизу, казалось не менее страшным. Напряженными руками он вцепился в перила, но охранники подтолкнули в спину.

– Не упирайся, – буркнул один. – Тебе ведь сказали, чем это грозит.

Деваться было некуда, и Аданэй пошел. Шаг за шагом – к бездне, в которой окончательно умрет кханади и бесследно растворится последнее самоуважение. К горлу подкатывала тошнота. Если бы он знал, что красота обернется таким проклятием, то, может, изуродовал бы себя, пока была возможность.

Спустившись в Залу соблазна, Аданэй с облегчением заметил, что посетителей почти нет, и засел в углу за одной из колонн. Что делать, если к нему кто-нибудь подойдет, он не знал, ведь выхода ему не оставили.

Гости начали прибывать ближе к ночи, в основном мужчины, хотя было и несколько женщин в возрасте. Вскоре в зале начался разгул. Лилось вино, играли лютни, звучал смех и шепот, глаза посетителей и рабов лихорадочно блестели – не только от вина и похоти, но и от дурманных курений. Время от времени то одна парочка, то другая покидали залу – уходили в покои утех.

Аданэй почувствовал на себе взгляд и обернулся: на него смотрел седой мужчина.

– Здравствуй. Налить тебе вина? – спросил незнакомец, подойдя ближе.

Не дожидаясь ответа, махнул рукой одному из прислужников. Тот принес большой кувшин и два кубка, поставил их на столик возле дивана и ушел.

Аданэй решил по крайней мере напиться: если повезет, завтра он ничего не вспомнит. Наполнил себе кубок, опустошил одним глотком, снова наполнил. И так четыре раза. Мужчина наблюдал с интересом, но в пятый раз выпить не позволил: выхватил бокал и убрал в сторону.

– Ты здесь недавно? – то ли спрашивал, то ли утверждал он. – Не советую напиваться, это не поможет. Да и хозяева накажут, если увидят сильно пьяным.

Аданэй молчал и с ненавистью смотрел на незнакомца. Тот понимающе качнул головой, затем коснулся пальцами его щеки и пробормотал:

– Какая гладкая у тебя кожа... – Аданэй дернулся, отпрянул, мужчина же рассмеялся. – Да уж, видно, что недавно. Диковатый еще, и прячешься в темном углу. Но не думай, будто это тебя спасет. – Заметив, как Аданэй сжал кулаки и напрягся, мужчина фыркнул и сказал: – Ладно, не бойся. Я не люблю мужчин, только женщин. Здесь же просто ищу интересные лица… Я художник. Меня здесь все знают и стараются избегать. Скоро поймешь почему, – он изогнул брови в насмешке. – У тебя хорошее стройное тело и необычайно красивое лицо… Думаю, ты мне подойдешь. Мне нужна сегодняшняя ночь, чтобы сделать набросок, и если он удастся, то заберу тебя почти на месяц. Будешь мне позировать для мозаики. Это тебя хоть ненадолго, но спасет. Хотя со временем ты, как и все, привыкнешь. Они не так уж недовольны своей участью, верно?

Художник поманил его за собой, и Аданэй не стал противиться: если получит отсрочку хотя бы на месяц, то, может, успеет придумать, как спастись.

Мастер мозаики – его звали господин Дарус – выполнил обещание. Набросок удался, и он забрал Аданэя к себе.

Руки, ноги, торс и шея немели, когда приходилось часами стоять в одной позе. Теперь Аданэй понимал смысл слов «стараются меня избегать»: юношам, привыкшим к иной работе, позирование, видимо, казалось напрасной тратой времени.

Сначала Аданэй надеялся, что из дома художника будет легко сбежать, но скоро осознал, как ошибался. Тот все предусмотрел: когда Аданэй не позировал, его запирали в комнате без окон, а по дому всегда сопровождал вооруженный охранник. На уговоры о выкупе и на обещания вернуть деньги или отработать художник посмеивался и приказывал:

– Не шевелись. Стой смирно.

Пронеслись три с половиной недели. Работа над рисунком для мозаики близилась к завершению, но Аданэй так и не придумал ни как освободиться, ни как хотя бы избежать плотской связи с мужчинами. Зато стоило вновь оказаться в публичном доме, и нужная мысль пришла сама.

Аданэй перестал прятался, а как можно скорее подходил к одной из женщин. Те, как правило, смотрели на него с благосклонностью и скоро звали в покои утех.

Увы, это спасало не всегда: однажды женщин пришло слишком мало, а один из посетителей оказался слишком упорен и жесток. Он без малого полночи насиловал Аданэя, обездвиженного веревками, не обращая внимания на крики боли, мольбы и проклятия. Потом, днем, Аданэй лежал без движения в общей комнате и хотел сдохнуть. Видя его состояние, Кипарис даже позволил ему в следующие несколько дней не работать, а один из рабов, мальчишка лет пятнадцати, подошел и сочувственно коснулся его плеча.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, Гиацинт, я тоже через это прошел. Сначала всегда очень плохо, но потом становится как-то… все равно, что ли. Вот, возьми это. – Он протянул Аданэю маленький мешочек. – Это волшебный порошок, он поможет. Ты просто разведи его в вине или понюхай, и в голове будет приятный туман, а тело расслабится. Будет проще, вот увидишь…

Аданэй уже вытянул руку, чтобы взять, но потом вспомнил помутневшие от дурмана глаза рабов в Зале соблазна и то, какими вялыми становились их движения. Может, этот порошок и облегчал муки, но еще он лишал воли. Аданэй же, несмотря на весь кошмар, в котором оказался, несмотря на униженность, еще не сдался окончательно, еще не готов был превратиться в безвольное нечто, способное только ублажать господ. И пусть сейчас он как будто хотел умереть, но желание не было настоящим, он еще не утратил надежду.

Долгое время этот случай насилия оставался единственным, и Аданэй был бы рад сказать, что последним, но нет. За почти год это случалось еще несколько раз, а потом он нашел себе троих постоянных любовников, которые поочередно приходили чуть ли не каждый вечер. Тириса была вдовой знатного вельможи и владела десятками домов и имений. О Хатире Аданэй знал только, что она как-то связана с торговлей специями, и от нее вкусно пахло розмарином и корицей. Ирил – бывший придворный за семьдесят – уже ничего не мог сам, но все еще обожал ласкать тела молодых наложников и вести длинные и порою весьма занимательные беседы.