Так вышло, что связь с Тирисой оказалась еще и тропинкой к спасению: уезжая на несколько недель в свой столичный дом, женщина захотела на это время взять с собой Аданэя. Узнав об этом, Кипарис оживился и, выведя Аданэя на террасу, подальше от остальных невольников, доверительно приобнял за плечи и сказал, понизив голос:
– Ты даже не представляешь, насколько это вовремя. Наш хозяин и мечтать не мог о таком подарке судьбы.
– Я не понимаю… – пробормотал Аданэй.
– Конечно-конечно, – закивал Кипарис, – конечно же, я все тебе сейчас объясню. Слушай: наша Тириса не только вдова знатного вельможи, но еще и сестра правительственного чиновника – что-то там связанное с казной. Насколько стало известно нашему господину, в какой-то из дней, которые она проведет в столице, этот брат должен посетить ее и передать на хранение некое письмо. Твоя задача не упустить этот момент и узнать, когда она получит и куда спрячет письмо, потом рассказать об этом молочнице – она каждый день приходит на кухню доставить свежее молоко. Справишься, Гиацинт?
Аданэй пожал плечами.
– И что мне за это будет?
– Лучше спроси, чего больше не будет. – Кипарис наклонился к его уху и прошептал: – Когда вернешься, освободим тебя от мужчин, раз уж ты так их не любишь. Станешь развлекать только женщин. Согласен?
Аданэй согласился, но, приехав вместе с Тирисой в ее столичный особняк, мало чем уступающий по роскоши Прекрасной обители, даже не подумал выполнять обещанное. У него возникла мысль получше.
Он приложил все усилия, чтобы обворожить женщину, уже и без того очарованную им, и усыпить ее бдительность. В уверенности, что его слова дойдут до Тирисы, он с легкомысленным видом болтал со слугами и при слугах о том, как хотел бы выбрать для госпожи в подарок серебряный с топазами браслет. Мол, деньги-то у него есть, скопил, и уж он-то знает толк в украшениях, ведь когда-то принадлежал к благородному роду. Спустя несколько дней после этого он сказал Тирисе, что слышал, будто бы ювелирные лавки в столице Райхана даже богаче, чем в Иллирине, и если это правда, то он прямо-таки мечтает на них посмотреть.
Женщина понимающе улыбнулась – она подумала, что поняла, – и вкрадчиво, заигрывая, спросила:
– А ты точно вернешься?
Аданэй изобразил, что уязвлен вопросом.
– Я только позавчера просил тебя выкупить меня полностью, потому что хочу остаться с тобой насовсем, – проговорил он, нахмурившись. – По-твоему, мои желания настолько непостоянны, что уже сегодня я захочу от тебя сбежать?
– О, милый мой Гиацинт, я ведь хотела тебя выкупить, – вздохнула Тириса, прижавшись к его груди, – но мне сказали, что это невозможно, ни за какие деньги.
Аданэй не знал об этом, но сделал вывод, что для хозяина Прекрасной обители очень уж ценно то письмо, чтобы продавать раба прежде, чем тот выполнит условленное.
В тот день беседа о ювелирной лавке плавно сошла на нет, но еще через несколько дней Тириса сама вспомнила о том разговоре. Вконец околдованная своим любовником, утратив способность мыслить самостоятельно и непредвзято, она разрешила ему выйти из особняка. И не только разрешила – еще и позволила взять лошадь, чтобы он поскорее доехал до лавок и приехал обратно.
Аданэй посмотрел на нее теплым любящим взглядом, постаравшись вложить в него все светлые чувства, которые еще оставались в его душе.
– Я вернусь еще до заката...
До заката он не вернулся, как и после заката. Вообще никогда не вернулся. Выехав из особняка, пустил коня рысью и, уверившись, что за ним никто не следит, выбрался из города. Достигнув леса неподалеку от Мокрого тракта, остановился, не зная, что делать дальше. Ему некуда было идти, а время работало против него. В любую минуту могла начаться погоня. Прозябая в Уриче, он хотя бы оставался свободным, а сейчас превратился в беглого раба. Участь таких известна: клеймо на лоб или лошадиный волос, вживленный в разрезанные стопы, чтобы каждый шаг причинял боль.
Поразмыслив, Аданэй двинулся лесными тропами к Высоким Холмам. Перебравшись через них, можно было пересечь ничейные земли, а там и до Иллирина Великого рукой подать. Путь впереди лежал опасный и трудный: среди горских племен водилось немало работорговцев, и одинокий путник, попавшийся на глаза, становился их добычей. Дальше, в ничейных землях, скрывались разбойники – эти тоже не брезговали продавать пленников. Но выбора не оставалось, путь назад был отрезан.
Призвав на помощь богов, кханади отправился на восток.
Боги откликнулись, но лишь для того, чтобы снова поглумиться. В краю Высоких Холмов на Аданэя все-таки наткнулись горцы – и двух суток не прошло. Все началось заново: плен, путь, продажа, рабство.
Отправили его не куда-нибудь, а в Отерхейн, на строительство нового города, рядом с которым раскинули лагерь воинские отряды кхана.
Снедаемый болью и стыдом, Аданэй каждый раз отворачивался и прятал лицо, когда видел Элимера, но однажды это не помогло. Несмотря на лохмотья, потрепанный вид и щетину на подбородке, которой раньше не было, брат его узнал. Но не убил – сначала вдоволь поиздевался и бросил в холодную мокрую яму ожидать участи ужаснее смерти. Сейчас Аданэй ненавидел его сильнее, чем когда-либо прежде. Ненавидел и боялся.
Только эта ненависть и заставляла до сих пор держаться на ногах, все еще надеяться и, невзирая на сводящий с ума холод и не утихающую ни на миг боль в челюсти, придумывать путь к спасению,
Он вгляделся в рассеченное решеткой ночное небо. Месяц исчез, звезды скрылись за тучами: казалось, что вот-вот заморосит, а в яме и без того было мокро.
Аданэю почудилось еле уловимое движение наверху: он скорее ощутил его, чем увидел или услышал. Мимолетно колыхнулись черные тени, и он подумал: должно быть, стая летучих мышей; что-то просвистело, похожее на порыв ветра, – наверное, это он и был. Однако уже в следующую минуту прямо над ямой кто-то коротко вскрикнул, послышался звук падающего тела и шорох быстрых шагов – это уже ни с чем нельзя было спутать.
Стукнула, отодвигаясь, решетка. Над ямой вычернилась мужская фигура, и сердце Аданэя бешено заколотилось: что несет ему этот человек – смерть или спасение?
Незнакомец опустился на корточки, склонился ниже и громким шепотом спросил:
– Кхийре тха?
Аданэй мысленно обругал себя, что в свое время так и не удосужился выучить хотя бы пару фраз на дикарском наречии. Сейчас смог бы что-нибудь ответить и хоть поначалу сойти за своего, чтоб ему помогли выбраться из ямы. Ведь, судя по всему, это именно дикари под покровом пасмурной ночи проникли в лагерь освободить своих пленных родичей.
Он все же попытался и прохрипел что-то нечленораздельное, что, на его слух, напоминало звучание дикарской речи. Безуспешно. Незнакомец тут же потерял интерес и поднялся, собираясь уйти. Не успел. Появилась еще одна фигура – стражника, если судить по позвякиванию кольчуги, – дикари не признавали доспехи. Короткая схватка, и дикарь, пронзенный клинком, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но полетел вниз. Прямо на Аданэя, который едва успел отпрянуть и вжаться в стену. Тело дикаря с грохотом шлепнулось на камни точно перед ним, подняв брызги воды. Он глянул на труп, затем вверх. Стражника уже не было: наверное, побежал биться с другими дикарями и отлавливать пленных. Судя по звукам и теням – возгласы, лязг железа, топот, мельтешение – наверху вовсю кипела схватка.
Аданэй присел рядом с дикарем и, повернувшись к нему спиной, пальцами нащупал нож в его руке. Костяной, разумеется, но всё лучше, чем ничего. Кое-как он разжал дикарские пальцы и вытащил из них нож, затем зажал его острием вверх между лодыжками. Спустя где-то с четверть часа мучений сумел перерезать веревки. Утомившись, оперся спиной о камни и вздохнул с облегчением. Растерев затекшие запястья и онемевшие ладони, коснулся челюсти справа, где пульсировала боль. Так и есть, щека распухла и казалась огромной.
Звуки сверху отдалялись, затихая: бой переместился дальше от лагеря, а вернее всего, превратился в отлавливание дикарей, ведь вольный народ ничего не мог противопоставить воинам в железе. Для Аданэя же это значило, что теперь, когда руки свободны, а стражники либо мертвы, либо заняты другими врагами, пора сделать попытку и выбраться отсюда. Элимер так и так бросит в погоню за ним прорву людей, когда узнает о побеге, но лучше, если это произойдет позже. Нужно было успеть до рассвета, а на небе, как назло, уже появлялись первые его признаки – черная ночь, истончаясь, серела.
