Надежда трепетала в душе Аданэя, сплетаясь со страхом, учащая дыхание, заставляя сердце гнать кровь по жилам так быстро, что даже холод отступил.
Прежде чем выбираться, он проверил, нет ли на трупе еще чего-нибудь полезного, помимо кинжала. Небо уже достаточно посветлело, чтобы можно было пусть смутно, но разглядеть мертвеца: худощавый и, как все дикари, белокурый, он был одет в набедренную повязку из кожи, кожаные же мягкие ботинки и меховую куртку. Меховая куртка пригодится, решил Аданэй, и тут же его пронзила еще одна мысль: все пригодится! Вся дикарская одежда! Ведь и он сам тоже светловолосый, а значит, в дикарской одежде вполне сойдет за дикаря. И щека распухла на удачу: так его сложнее будет узнать. А если еще и обрезать свои волосы... Или еще лучше!
От очередной идеи, пришедшей в голову, Аданэй чуть не подпрыгнул на месте и чуть не вскрикнул. Кое-как уняв лихорадочное волнение, еще внимательнее осмотрел труп: молодой дикарь, телосложением напоминающий Аданэя, с волосами светлыми и длинными. Конечно, в густых предутренних сумерках было не различить точных оттенков волос и кожи, так что Аданэю оставалось только надеяться, что у него и у дикаря они совпадают; а даже если не совсем, то влага и грязь смазывали и усредняли все оттенки. Если так, то дикарь вполне мог сойти за пленного кханади, если кое-что с ним сделать…
Времени оставалось мало, но это того стоило: если все удастся, то Элимер уверится в смерти брата (хотя бы на некоторое время) и не отправит своих людей в погоню за ним.
Поглядывая на медленно светлеющее небо и стараясь действовать тихо, чтобы никто не услышал – видеть его на излете ночи в темном колодце и так не могли, – Аданэй как мог быстро разделся сам, раздел мертвеца, натянул на себя его одежду, а свою – на него. После этого перевернул дикаря лицом вниз, приподнял его голову за волосы, оттянул назад – и что есть мочи впечатал в прикрытые водой камни. И так много раз. Тут, конечно, тихо уже не вышло – хрустели носовые хрящи и кости челюсти, и височные кости, о которых Аданэй тоже не забыл: важно было содрать там кожу в кровавое месиво. Он также вдавил ему глаза в глазницы. Теперь если Элимер заподозрит обман или догадается о нем, то вряд ли в тот же миг, как увидит погибшего. Это даст Аданэю дополнительное время.
Наконец он посчитал, что сделал достаточно и пора приступать к самой опасной и ненадежной части плана – выбираться из ямы: если вдруг окажется, что рядом с ней, наверху, есть кто-то из воинов, то все насмарку. Аданэй, впрочем, верил, что там никого нет, иначе решетку бы уже закрыли, либо он услышал бы близкие голоса. Но пока до него по-прежнему доносились только отдаленные звуки боя.
Помогая себе костяным кинжалом – втыкая его в земляные щели, как кол, – нащупывая пальцами рук и носками ног ребра камней, несколько раз срываясь, он все-таки вскарабкался по отвесной, но, к счастью, совсем не гладкой стене. Опасливо глянув поверх кромки колодца, подтянулся на руках и, вытащив себя, распластался на земле, обессиленный. Однако времени на отдых не было, и Аданэй это понимал. Более-менее отдышавшись, он приподнял голову и осмотрелся. Рядом, в невысокой потоптанной траве, валялся один из стражников – убитый или раненый, в беспамятстве. Чуть поодаль виднелись и другие тела, но отсюда было не различить чьи. Никого живого поблизости заметно не было, а вдалеке мелькали едва приметными огоньками факелы. До слуха доносились лошадиный топот и ржание, предсмертные возгласы и боевой клич.
Аданэй подполз к стражнику – оказалось, тот все-таки убит, над ключицей дыра, – и снял с него пояс с кинжалом. Хотел заменить им свой костяной, но в последний момент передумал. Вместо этого надел пояс с пустыми ножнами обратно на стражника, а кинжал сбросил в колодец-темницу. Следом подтащил к краю и самого стражника. Подпихнув его таким образом, чтобы тот почти наверняка упал на дикаря лицом вниз, тоже скинул в яму.
«Вот и гадай теперь, – мысленно обратился Аданэй к брату, – что случилось между этими двумя и как».
Впрочем, радоваться спасению было рано, сначала предстояло выбраться из лагеря и не угодить под удар отерхейнских воинов, которые, конечно же, примут его за дикаря.
Он пополз прочь, скрываясь то в островках невытоптанной ковыли, то за груженной камнями тачкой и за телегой с какими-то бочками, то за трупами – в основном, дикарскими. Пытаясь уйти в другую сторону от звуков боя, он крался мимо стройки, пригибаясь, прятался за камнями, недостроенными стенами и земляными насыпями. Первые всполохи зари к тому времени уже подкрасили тучи над горизонтом в золотисто-розовый, но туманные рассветные сумерки все еще оставались густыми и вязкими. Это было на руку Аданэю, так что он мысленно возблагодарил богов, что даровали пасмурное небо.
Впереди, на фоне холмов, среди трав в утреннем тумане проступил силуэт коня. Сначала Аданэй привычно присел и припал к земле, но скоро понял, что конь этот, скорее всего, потерял наездника: он был оседлан и зануздан, но бродил один, свободно и неторопливо, поедая траву. В такое везение сложно было поверить, Аданэй даже несколько раз сморгнул, но лошадь никуда не делась и по-прежнему бесцельно бродила меж ковылей, таволги и полыни. Пригибаясь, он бросился к ней, надеясь, что успеет добежать и сумеет не спугнуть. Когда до лошади оставалось меньше полпути, она сторожко вскинула голову, прислушиваясь и принюхиваясь, коротко и тревожно заржала. Аданэй выпрямился и замедлил шаг, двигаясь медленно и плавно, вытянув перед собой руку ладонью вверх.
– Не бойся, моя хорошая, – мягко говорил он, успокаивая, – мы подружимся и вместе ускачем отсюда.
Оставалось всего несколько шагов. Лошадь уже тянулась мордой к его руке, чтобы обнюхать, – еще чуть-чуть, и даст себя огладить, и позволит вскочить в седло. Казалось, все так и будет, но боги снова сыграли злую шутку. Сначала лошадь испуганно заржала и взвилась на дыбы, а следом, словно возникнув из ниоткуда, за спиной раздался топот копыт и чей-то воинственный возглас. Еще через миг вокруг шеи Аданэя обвилась веревочная петля, он не успел ни сбросить ее, ни хотя бы ослабить. Рывок – и петля превратилась в удавку, его протащило по земле несколько шагов, а потом в глазах потемнело, и последние вспышки разума угасли.
Когда Аданэй очнулся, то обнаружил себя – в который уже раз за последние годы – связанным по рукам и ногам, в окружении столь же крепко связанных степных дикарей. Горло драло так, будто он проглотил битое стекло, а глаза были настолько сухими, что даже мельчайшее движение век сопровождалось болью. Он хотел попросить воды, но из груди вырвался только хрип. И хорошо – тут же понял Аданэй. Ведь если бы он сказал хоть фразу по-отерхейнски, тем более без акцента, то воин-надзиратель мог бы что-нибудь заподозрить, по крайней мере, вопросы бы у него точно возникли и неизвестно, к каким ответам привели. Как ни крути, а сейчас Аданэю было куда безопаснее прикидываться дикарем, хотя он все равно сомневался, что на этот раз ему удастся выжить.
Лучи полуденного солнца лились на измученное тело, словно расплавленный металл из кузнечного горна. Аданэю казалось, что если до сих пор смерть его миновала, то теперь-то точно догонит, и конец близок. Его убьет невыносимый зной и мучительная жажда, солнце изжарит, а сдавливающая шею боль в какой-то момент оборвет дыхание. Если прежде он не погибнет от оружия надсмотрщиков, которые лениво прохаживались вдоль пары дюжин стонущих пленников, сидящих и валяющихся на земле.
Если Аданэй верно понял, то всех пленных дикарей (и его вместе с ними) собирались продать в одну из стран на востоке. Рабы из них никакие, говорили надзиратели, и пусть уж лучше иллиринцы или эхаски с ними мучаются, чем сами отерхейнцы; к тому же, если в лагере не будет пленных, то дикарям, оставшимся на свободе, некого будет освобождать, и они оставят попытки.
Через день к их группе присоединили еще человек двадцать пленников – мужчин и женщин – и всех вместе погнали к окраинам Отерхейна, а потом и дальше, по Великому торговому тракту к границам Иллирина Великого. Там их должны были перепродать.
