Эти слова ужалили, обожгли Аданэя. Захотелось ударить рябого, но ведь тот был ни при чем: Аданэй гневался не на безвестного воина, а на Элимера, которому подлость и ложь, а вовсе не боги, помогли захватить власть. Он предал и Аданэя, и отца, и весь Отерхейн. До сих пор не укладывалось в голове, как у Элимера повернулся язык так гнусно солгать, и как поднялась рука на старшего брата. Да, Аданэй признавал, что частенько подтрунивал над ним и порою перегибал палку, так что у Элимера были причины негодовать; однако он и помыслить не мог, что в сердце брата взросла такая мстительная злоба, из-за которой он предал родных.

Теперь и пустота в душе Аданэя тоже начала заполняться злобой, обидой и желанием отомстить и вернуть свое. Он подумал, что пора убираться из Урича, а лучше и вообще из страны; добраться до одного из соседних государств и там попробовать договориться с кем-то из правителей: междоусобицы в Отерхейне многим были бы выгодны.

Поразмыслив, Аданэй решил, что лучше перебраться в Тилирон – большое, сильное и враждебное Отерхейну княжество. К тому же находится близко, а значит, скопленных денег хватит и на какую-нибудь старую клячу, и на еду с ночлегом.

Увы, насмешница-судьба все решила по-своему. Аданэй не замечал приближающейся беды, не обращал внимания на странные взгляды своего спасителя и на его бесконечные бормотания:

– Красивый… Такой красивый юноша. Когда я был таким молодым и красивым…

После этих слов старик обычно замолкал и хихикал. Несмотря на безумие, он понимал, что молодой мужчина не останется в трущобах на всю жизнь, и скоро некому станет приносить вкусную еду и добротную одежду.

Однажды под вечер Аданэй сидел в углу хижины и непривычными пальцами пытался управиться с иглой и нитью, заштопать прохудившуюся на локте рубаху. Тут на пороге и появились двое громил. Брезгливо осмотрели лачугу, уперлись взглядами в Аданэя, затем посмотрели друг на друга и удовлетворенно кивнули. Один из них бросил довольному старику небольшой кошель. Дед жадно схватил его, словно боясь, что отнимут, и принялся судорожно перебирать монеты и хихикать. Незнакомцы же двинулись к Аданэю. Теперь он наконец понял, что произошло. Вскочил, приготовился защищаться. Громилы подошли с двух сторон. Одному он врезал кулаком под дых и замахнулся ножом, но ударить не успел: со спины навалился второй, подсек ноги и подмял Аданэя под себя, придавив своим весом и выкрутив руки. Первый, отдышавшись, достал из-за пояса веревку и ринулся на помощь товарищу. Несколько минут – и Аданэя связали.

Он пытался освободиться, взывал к совести старика, но тот лишь поглаживал монеты и бурчал:

– Когда я был таким молодым и красивым… ох, я-то знал, я знал, где взять денег. Уж я-то знал…

Аданэя бросили в крытую повозку, и вскоре она затряслась по кочкам и ухабам. Он так и не понял, куда именно его везут, но о том, что продан в рабство, догадаться было несложно.

Дорога, потом барак, забитый такими же несчастными – измученными, избитыми, голодными, и опять дорога, уже в группе с другими рабами...

Его привезли в Райхан – дружественную и близкую Отерхейну страну, где даже говорили на том же языке. Позже она добровольно – или почти добровольно, – перешла под владычество юной империи, но в то время еще сохраняла независимость.

Улицы в райханском городке мало отличались от отерхейнских, разве что были чуть опрятнее. Вдоль чистой и широкой дороги ровными рядами стояли приземистые длинные жилища из красного, желтого, серого кирпича. Среди них выделялся изящный трехэтажный дом, жить в котором не погнушались бы и самые привередливые вельможи. Его стены, облицованные белым с голубыми прожилками мрамором, были украшены барельефами, синие полуколонны обрамляли арочные окна, а конусные крыши, тоже синие, взмывали в небо и будто растворялись в нем. К створчатым дверям вела широкая белая лестница, а к ней – усыпанная гравием дорожка. По обе стороны от нее цвели и неистово благоухали розовые кусты.

Особняк назывался «Прекрасная обитель». Правда, такое название он получил не из-за великолепия архитектуры, а благодаря множеству красивых мальчиков, юношей и мужчин, живущих в нем. Вечерами они спускались в роскошную залу, бродили в тонкой одежде меж витых колонн, сидели с кубками на мягких, обитых шелком диванах, приманивая посетителей, готовых заплатить золотом за краткое время наслаждения.

Публичный дом...

Когда Аданэя ввели внутрь, главная зала еще пустовала: рабы спали, утомленные ночными трудами. Звуки шагов, усиленные тревожным эхом, взвивались под сводами, оглушали и проклинали.

Как он ни сопротивлялся, а громилы все-таки дотащили его до чердака, а там втолкнули в тесную комнатушку с такой силой, что он распростерся на полу. Дверь захлопнулась, лязгнул, как зубы хищника, замок. У Аданэя слезы навернулись на глаза, однако он взял себя в руки и поднялся: не время для рыданий, сначала нужно понять, как отсюда выбраться.

Он огляделся. Окно закрывала мелкая решетка из толстых прутьев, у правой стены ютилась узкая кровать, а у левой – небольшая медная ванна, уже позеленевшая, намертво прикрепленная к полу. Рядом с ней висело крошечное бронзовое зеркало и стоял деревянный ночной горшок. И все. Никаких острых или тяжелых предметов.

Он рванулся к решетке, попытался отогнуть прутья, промучился добрых полчаса, но бесполезно. Тогда попытался высадить дверь, с разбега ударив по ней плечом. И еще раз. И еще. Пока оба плеча не отшиб.

Ярость переродилась в отчаяние, и он наконец дал волю слезам. От понимания, что ему, наследному кханади, придется удовлетворять чужую похоть, стало настолько тошно, что захотелось умереть. Но и тут он был бессилен: не такой герой, чтобы разбить голову о стену.

Заскрежетал ключ в замке, и в душе зажглась надежда – это шанс. Возможно, первый и последний. Аданэй успел отскочить влево и прижаться спиной к стене, готовый сразу же напасть на вошедшего. Дверь приоткрылась, но внутрь никто не ступил. Конечно: охранники не единожды сталкивались с рабами, норовящими вырваться на свободу, вот и осторожничали. Прежде чем войти, огляделись, затем стремглав ворвались, и могучая ладонь одного из уже знакомых громил сомкнулась у Аданэя на шее. Миг – и его отшвырнули вглубь комнаты.

Снова закрыли дверь, да еще и загородили ее, встав плечом к плечу. Спустя полминуты раздался тихий стук, и внутрь протиснулся молодой кучерявый мужчина с брезгливой гримасой на лице. Побег стал совсем немыслим: с тремя Аданэю никак не справиться.

Незнакомец оглядел его с ног до головы, довольно хмыкнул и сказал:

– Поживешь на чердаке, пока не выведут вшей. Не хватало еще, чтобы они здесь расплодились. Затем начнешь работать.

– Ни за что, – прохрипел Аданэй.

Мужчина рассмеялся.

– Ну-ну, все так говорят, а потом привыкают. Не волнуйся, я дам тебе время пообвыкнуть. Будешь умницей, многого добьешься. Они, – он кивнул в сторону, намекая, что таинственные «они» находятся не здесь, – порой берут приглянувшихся рабов к себе на какое-то время, иногда надолго. Случалось, что навсегда. Юноши живут там, как вельможи. Умные юноши, – добавил он многозначительно. – Но в любом случае можешь рассчитывать, что тебе перепадут драгоценные побрякушки. Ведь это лучше, чем жить в нищете, верно?

– Я не эти твои юноши!

Незнакомец с ехидцей предупредил:

– Будешь изображать недотрогу – отдам на потеху забесплатно целой толпе. Поэтому лучше не ищи неприятностей. А сейчас давай знакомиться. Меня называют Кипарис. Я доверенный нашего господина, владеющего всем этим. – Он обвел вокруг себя руками. – Управитель, если хочешь. А тебя… твое имя будет Гиацинт.

Мужчина еще раз его оглядел, криво ухмыльнулся и, больше ничего не сказав, ушел.

Громилы остались. Схватили Аданэя, перегнули через бортик ванны, и на голову полилось что-то едкое и такое жгучее, что, казалось, кожа превращается в сплошной ожог. На крики не обращали внимания, а пытка казалась нескончаемой. Наконец его отпустили, и пришла хромая старуха вместе с некрасивым конопатым слугой. Тот в несколько заходов наполнил ванну горячей водой, и охранники покинули комнату. Аданэй с тревогой посмотрел в зеркало: кожа и впрямь покраснела, но ожогов не было. Старуха жестами показала, чтобы он залезал в ванну.