– Восхитительная гробница для кханади, – с усмешкой бросил Аданэй. – И для смерти место отличное.

– Твоей смерти, – процедил Элимер и первый бросился в бой.

Лязгнул металл, затрещали под ударами щиты, заплясали тени на стенах. Потом Аданэя полоснула боль, и горячая кровь заструилась по груди. Он с запозданием понял, что это его кровь, и с удивлением обнаружил, что тело больше не слушается. Меч выпал из обессиленных рук, а он сам медленно осел на пол. Последнее, что увидел, прежде чем в глазах потемнело, – колыхание теней и света на лице брата и его губы, расплывающиеся в победной ухмылке. Аданэю захотелось сказать в ответ на это что-нибудь едкое, он даже попытался выдавить усмешку, но не вышло, разве что чуть дрогнули уголки губ. Сознание затуманилось, на плечи навалилась неподъемная тяжесть, а ноги и руки сковало холодом. Страдая от этих ледяных оков и не в силах пошевелиться и согреться, он еще слышал шорох шагов Элимера и треск огня в лампах и факелах, но уже ничего не видел, не ощущал запахов, не чувствовал боли. Время как будто растянулось, и Аданэю показалось, что, бессильный, он пролежал так дни и ночи, прежде чем погрузиться в черноту забвения, в бесконечное ничто.

Сколько длилось забытье, он не знал, а очнувшись, обнаружил себя на подгнившей соломенной подстилке. В голове пульсировало, словно ее распирало изнутри, по телу разливался жар, а грудь будто придавили тяжелой плитой. С трудом скосив воспаленные глаза, он увидел, что находится в крошечной лачуге, обжитой пауками и плесенью; полом хижине служила голая земля, еле-еле прикрытая грязным тряпьем вперемежку с сеном.

Аданэй приподнялся, но острая боль заставила его со стоном повалиться обратно. Из-под затхлой тряпки, которой кое-как была обмотана его грудь, просочилась кровь. От затемненной стены хижины донеслись неровные шаги и кряхтение, и Аданэй увидел нищего грязного старика. Он шел, припадая на обе ноги, из лохмотьев торчали худые острые плечи, а редкие космы кишели вшами: мелкие твари явственно выделялись на белесой шишковатой голове. Из-под лохматых бровей выглядывали мутные, выцветшие глаза, руки тряслись крупной дрожью.

Старик присел на корточки, обнажив грязные колени, разрисованные синяками и ссадинами, наклонился над Аданэем и беззубо улыбнулся. По его подбородку потекла слюна, изо рта дохнуло чесноком и чем-то тухлым. Он что-то бормотал дребезжащим голосом, и постепенно Аданэй уловил смысл его слов:

– Гляжу, валяется. Ну, я поднял, сам чуть душу Ухеле-смертушке не отдал, пока на телегу подтянул. А как стал выгружать в мертвецкую-то яму – и ведь выгрузил, выгрузил! – а сам, глядь, а он шевелится! Ну, так я в эту яму и полез. А вонь-то там какая, а? Ну да это ничего, я привычный. Бывало, бывало мне туда лазить. Как увидишь, блестит что-то, так мигом слезешь, и мертвяки нипочем. Я потом насилу нас с тобой обратно вытянул, – старик подмигнул. – Вот, вытянул и сюда приволок. И вовремя, вовремя. Еще день, и зарыли б ямину-то. Ей вот уж несколько дней было. Притащил, а сам думаю: зачем, балбес старый? Все равно ж сдохнет. Ан нет. Очнулся, гляди ты! Живуч, эх, живуч, кошака!

Из горла старика вырвался хрип, отдаленно напоминающий смех. Аданэй хотел поблагодарить за чудесное спасение, но обнаружил, что не может издать и звука. Пересохший язык с трудом помещался во рту, а истрескавшиеся губы, покрытые твердой коркой, саднили и не подчинялись его воле.

Старик хлопнул себя по лбу и захихикал, повизгивая, затем схватил дрожащими руками щербатый глиняный кувшин с отвалившейся ручкой и поднес к губам очнувшегося. Аданэй пил и не мог напиться: ему казалось, что такой вкусной и свежей воды он в жизни не пробовал, хотя на самом деле она была маслянистая, с привкусом гнили и тлена. Ничего этого Аданэй, впрочем, не заметил и, напившись, мгновенно уснул.

Когда в следующий раз открыл глаза, то почувствовал себя значительно лучше, чем накануне.

Старик, увидев, что найденыш очнулся, засмеялся бессмысленно, а потом закашлялся, захлебнувшись собственной слюной. Склонился над ним, рассматривая полубезумным взглядом, в котором читалась непонятная радость. Из приоткрытого рта свисла слюна, угрожая упасть на лицо Аданэю.

Старик всю неделю ухаживал за раненым как умел, делился обносками и объедками, которые добывал у задних входов богатых домов, подолгу ожидая, пока кухарки вынесут что-нибудь съедобное из отходов. После этого, довольный, возвращался в хижину.

В конце недели Аданэй смог подняться и даже проделал несколько шатких неверных шагов, но боль в груди заставила вернуться на место. За время, проведенное со стариком, Аданэй завшивел; соломенная подстилка, на которой лежал, пропиталась запахами испражнений и пота. Теперь от кханади воняло ничуть не лучше, чем от мертвецкой ямы, из которой вытащил старик.

Тем удивительнее, что рана не загноилась и быстро заживала. Молодое и сильное тело воспротивилось смерти, боги проявили милосердие, и скоро Аданэй ходил довольно сносно. Когда же окончательно поправился, и о страшной ране напоминал только шрам, то первым делом отправился искать озеро, ручей или колодец, чтобы худо-бедно вымыться и прополоскать свои лохмотья. Люди на узких пыльных улицах отворачивались, зажимали носы, провожали недобрыми взглядами, но Аданэя это не беспокоило, ведь он впервые за долгое время вдохнул свежий воздух, увидел небо, ощутил на коже жар летнего солнца и почувствовал себя почти счастливым. Выжил! Он выжил, и это главное.

Аданэй наткнулся на колодец всего в квартале от хижины. Недолго думая, ополоснулся ледяной водой и пошел дальше бродить по окрестностям. Даже достал немного сносной еды – пресную лепешку и шмат сала. Вернее, своровал. Когда же вернулся в хижину, то поделился своей добычей со стариком. Только этим он и мог сейчас отблагодарить спасителя.

Аданэй выяснил, что находится в крохотном городке на юге Отерхейна. Урич – так назывался город, – сейчас больше походил на поселок, хотя когда-то, в давние времена, был столицей новорожденной страны. Небольшая площадь в центре, две харчевни, небольшой рынок и несколько торговых лавок – вот и все достопримечательности. Хороших домов было мало, в основном стояли бедные хижины и полуистлевшие лачуги, подобные той, в которой доживал свои дни старик. Заработать на еду и одежду в таком месте едва удавалось, и для этого приходилось выполнять тяжелую работу: грузить телеги, чистить хлев от навоза, копошиться в земле. Ну или воровать. Для кханади, который рос и жил в замке, ни в чем не нуждаясь, он на удивление быстро приспособился к бедняцкой жизни.

Спустя два месяца наконец повезло, и он устроился помощником к мелкому торговцу – других здесь не водилось. Купец не умел ни читать, ни писать, вот Аданэй и пришелся ко двору. Обязанности оказались несложными: вести переписку, следить за товаром и вносить записи в счетную книгу.

Он мог стать и наемным воином – это достойнее, чем прислуживать простолюдину, – но не отважился: кто-нибудь из сотников или тысячников мог его узнать и донести Элимеру.

Аданэй не забывал расспрашивать людей о происходящем в Отерхейне: заводил разговоры, внимательно прислушивался к сплетням и слухам. Благодаря этому и узнал, что Элимер расправился с большей частью своих врагов, а значит, и с теми, кто поддерживал Аданэя. Казни пронеслись по всей стране, и скоро одно упоминание кхана вызывало у мятежных вельмож страх.

Эти известия лишили Аданэя надежды, погрузили сначала в уныние, а потом в вялое равнодушие. Гоня от себя мысли о прошлом и будущем, он даже не заметил, как пролетел год.

От сонного оцепенения пробудился, когда услышал у прилавка на городском рынке болтовню торговца с покупателем.

– Мы-то, воины, завсегда теперь при добыче, – хвастался рябой мужчина.

– Ну так и наш брат не в накладе. Медяки-то вы кому несете, а? – хохотнул торговец. – Хвала богам, что в набегах нынче часто бываете!

– Я бы сказал: хвала кхану, – усмехнулся воин. – Удачлив. Братца-то сокрушил? Сокрушил. Боги, значит, его любят. Потому и в походах всегда везет.