– Я недавно опять кормила белок! – рассказывала Латтора. – У нас в саду живут несколько. Такие забавные! Я придумала им имена. Вот: Грызуха, Хвостик, Милашка и…

Ее прервали громкие голоса за дверью и какой-то шум. Спустя несколько мгновений в комнату вдруг влетел чем-то взволнованный Вильдэрин, как-то умудрившись пробиться через привратника: тот, растерянный и виноватый, вошел следом за юношей, пытаясь удержать и развернуть его обратно.

– Оставь! – махнула рукой Лиммена, и привратник с поклоном ушел. Она же поднялась с дивана и с возмущением посмотрела на любовника. – Вильдэрин? Что такое, почему ты врываешься?

Он замер на пороге и, выдохнув «прости, Великая», преклонил колени, глядя на нее в смятении и надежде. То есть тем тревожным взглядом, каким смотрел всегда, стоило ей проявить по отношению к нему хотя бы легкое неудовольствие. Право, это изрядно утомляло, хотя и было по-своему мило.

– Ладно, раз уж ты все равно уже здесь, радость моя, – сказала царица, снова опускаясь на диван, – то подойди, присядь рядом со мной. Латтора как раз рассказывала нам о забавных белках в ее саду.

Вильдэрин поднялся и тут же поклонился ее дочери.

– Царевна, счастлив тебя видеть, – как всегда мягким и певучим голосом произнес он.

– И я очень-очень рада! – вскричала Латтора, захлопав в ладоши. – Ты всегда такой милый, Вильдэрин, поэтому я тоже всегда рада тебя видеть! Но сейчас… – она покосилась на Лиммену, – сейчас мне уже пора идти, меня там моя Ласточка ждет! А про белочек я в другой раз дорасскажу!

И она, встав с кресла, помахала рукой и, не дожидаясь ответа ни от Лиммены, ни от Вильдэрина, вышла за дверь. Если ее дочь что-то и усвоила за свою жизнь, так это то, что нужно уходить, когда к матери приходит любовник. Сейчас, впрочем, был не тот случай, но Латтора никогда не могла отличить уместность от неуместности и поэтому на всякий случай уходила всегда.

– Рэме, милая, – обернулась царица к сидящей у стола служанке, – проводи ее и будь добра, проследи, чтобы она ни с кем по пути не задержалась. Ей и правда пора вернуться к себе.

Расторопная девушка сразу выбежала вслед за царевной, Лиммена же снова посмотрела на любовника и вытянула к нему руку.

– Что же ты до сих пор стоишь, мое сокровище? Иди ко мне.

Юноша улыбнулся, в его глазах засветилась нежность, и он опустился на диван рядом с Лимменой, любовно взял ее лицо в свои ладони и легко коснулся губами губ.

– Моя возлюбленная госпожа, – прошептал он, – будь моя воля, я бы век просидел подле тебя. Мне никогда не насмотреться на тебя, не налюбоваться тобой!

– Но ведь сейчас ты пришел не для этого, так? – мягко отстранилась она.

– Сейчас я пришел молить о милосердии, – со смущенной улыбкой признался юноша. Лиммена приподняла брови, и он пояснил: – К Айну, моему слуге. Я только что узнал, что ты велела его наказать.

«Молить должен был твой Айн, а не ты», – с раздражением подумала царица, но вслух сказала:

– Он заслужил свое наказание. Дикарь и безумец.

– Да, Великая. Дикарь и безумец, и я сам на него рассержен. Но… – он помедлил, – красивый дикарь и безумец. Зачем портить его шрамами?

– У него уже есть шрамы. Одним больше, одним меньше. Почему ты вообще так о нем печешься, мой хороший? Подумаешь, отведает хворостины. Не умрет же, в конце концов.

– Потому что я ему обещал… – вздохнул Вильдэрин. – Я понимаю, что не должен был давать ему такое обещание, что это было не в моей власти, что я поступил опрометчиво. Но пожалуйста, позволь мне его сдержать!

– Да что за обещание-то?

– Я дал ему слово, что здесь с ним не поступят так, как поступали раньше. Что здесь никто и никогда не станет его бить.

– Ты и правда не мог ему такое обещать.

– Я знаю! – воскликнул юноша, сжав ее руку и поднеся к своим губам. – Это было непростительно с моей стороны. Поэтому если надо кого-то наказать, то лучше накажи меня!

– Ну нет, так нечестно! – рассмеялась Лиммена, качая головой. – Мой сладкий, ты знаешь, что я никогда не сделаю тебе ничего дурного, и пользуешься этим. – Она пробежалась пальцами по нежным очертаниям его лица и, приблизившись, выдохнула ему в губы: – Разве способна я причинить тебе хоть какой-то вред?

Вильдэрин блаженно закрыл глаза и прошептал:

– Как же я люблю тебя…

– Я знаю, мой ненаглядный, я знаю, – сказала Лиммена, погладив его по волосам. – И мне совсем не нравится тебя огорчать, поэтому ладно уж, я помилую твоего Айна. Но почему ты вообще считаешь себя должным держать это свое обещание? Ведь твой слуга, надо полагать, тоже много чего тебе обещал. Не лгать, например. Однако солгал.

Вильдэрин нахмурился.

– Его слова и его ложь на его совести. А мое обещание – на моей. Я сказал ему, что если он обманет меня или предаст, то я отправлю его прочь, но не ударю и другим не позволю.

– И что же, ты отослал его прочь? Или, может, собираешься это сделать? – Любовник отвел взгляд, и Лиммена усмехнулась: – Понятно. Что ж, мой всепрощающий Вильдэрин, в таком случае ты должен поспешить. Я приказала высечь его на закате. Уже закат. Поэтому иди и передай Уиргену, что я отменила наказание. Думаю, он и подскажет, где держат твоего Айна.

– Моя возлюбленная госпожа! – Он коснулся ее губ в порывистом поцелуе и, воскликнув: – Спасибо тебе! – бросился к выходу.

В дверях обернулся и отправил ей одну из своих чарующих улыбок, а его горящий благодарностью взгляд стал ей лучшей наградой за милосердие.

ГЛАВА 15. Иногда пророчества сбываются неожиданным образом

Небольшое легкое судно шло по Элайету – широкой реке, берущей свое начало у подножия гор и катившей свои воды на юго-восток, к Рыжему морю. Отерхейнские легенды говорили, будто ее прозвали так в честь колдовского народа, в незапамятные времена жившего вдоль ее берегов, но сейчас уже никто не знал, насколько правдивы эти предания.

Полуденное солнце нещадно палило, жарило тела людей. Ладья шла против течения, к северу, и весла нагревались от трения, так что их то и дело приходилось смачивать водой. Руки воинов бугрились от напряжения. В Отерхейне считали, что гребля – достойное занятие для мужчин, оно показывает их силу и выносливость: только изнеженные иллиринцы сажают за весла рабов.

Шейра стояла на носу ладьи и с улыбкой смотрела вдаль. Сейчас ее не мучили мысли о будущем, и она даже не думала о том, что все еще в плену, а просто наслаждалась, наконец-то видя небо, и волны, и поросший ракитником берег, ощущая влажный ветер на своей коже. Она почти не обращала внимания на темного вождя и двух воинов, которых он к ней приставил. Ясно, зачем приставил: боялся, что она бросится в воду.

Неделю или две назад Шейра так и поступила бы, но теперь появилась надежда убить врага или самой умереть в поединке. И то, и другое было лучшим исходом, чем жизнь в неволе. Она, конечно, обещала вождю не пытаться покончить с собой, даже если проиграет, и не собиралась нарушать это обещание, но кое-чего он не предусмотрел: она может погибнуть до завершения боя, и тогда обмана не будет. Если Шейра поймет, что ей не победить, то откроется для вражеского удара. Шакал не успеет остановить клинок, а она погибнет, не успев нарушить клятву. А то, может, пророчество все-таки не лгало, и сегодня Шейра сама повергнет темного человека?

Сражаться они собирались неподалеку от Дейнорских лесов. Вождь сказал: это чтобы в случае его смерти она успела скрыться от мести других шакалов. Айсадка ни на миг не поверила в его искренность: просто вождь не сомневался в своей победе, вот и изображал великодушие. Даже от железной одежды отказался из самоуверенности.

Шейра прекрасно понимала, что поединок затевался лишь для того, чтобы она начала нормально есть и больше не пыталась уйти в мир-по-ту-сторону. Правда, она по-прежнему не могла взять в толк, почему для вождя это так важно, но это и не имело значения: какая разница, если сегодня все закончится, так или иначе. Она либо проиграет и умрет, либо победит и вернется в леса.