Сейчас Рэме явно не просто так завела с ней этот разговор об Айне. Она чего-то хотела, о чем нельзя – не принято – просить господ напрямую. Самое забавное, что девушка отлично сознавала, что Лиммена об этом догадается. За столько лет – с самого детства Рэме – они вообще неплохо научились понимать друг друга, но ритуал общения между госпожой и служанкой оставался прежним. Оттого-то девушка и начала беседу издалека.

– Может, и не стоило проявлять к нему снисхождение, – сказала Лиммена. – Полагаешь, надо было приказать его высечь?

– О, Великая, лишь ты одна можешь это знать, – покачала головой девушка, но царица заметила промелькнувшую на ее лице злобную радость. – Я просто отметила, что он часто ведет себя неподобающе, однако не мне решать, что с этим делать… А ты сама как считаешь?

«Что ж, Рэме, – подумала царица, – пожалуй, я сделаю тебе этот подарок».

– Я думаю, что какое-нибудь наказание он точно заслужил. Так почему бы и не хлыстом?

Эта мысль действительно показалась Лиммене удачной. Мало того, что ей было приятно побаловать свою служанку, так еще и у Айна, глядишь, поубавится спеси. А то он слишком привык к безопасности, прислуживая Вильдэрину, и слишком смело себя держал.

Сегодня Лиммена отпустила его, потому что не смогла вот так сходу придумать подходящее наказание: выдавать его Элимеру или связанным доставлять в комнату Рэме было бы глупо, а нехитрая мысль о том, чтобы его высечь, просто не пришла ей в голову. Царица уже и не помнила, когда в последний раз отдавала подобный приказ. Безусловно, рабов карали и таким образом, но для этого не требовалось личного распоряжения правительницы, и обычно она знать не знала, кого, за что и каким образом наказывают. Сейчас же, в отличие от обыкновения, она сама должна была дать указание.

– Как только закончишь с прической, милая, – произнесла Лиммена, глянув на Рэме с улыбкой, – то будь добра, сходи к Уиргену и передай мое распоряжение насчет Айна. Пусть его запрут в подвале, чтобы поразмыслил над своим поведением, а на закате высекут. Число ударов пусть Уирген определит сам, но я думаю, что двадцати хворостин ему хватит.

– Разумеется, моя владычица, я все передам, – милым голосом сказала довольная Рэме.

Царица и не сомневалась, что девушку порадует такой подарок.

***

Незнакомый стражник втолкнул Аданэя в сырую холодную каморку в подвале дворца. Заставив его опуститься на колени, просунул через ошейник длинную цепь и соединил ее концы на торчащей из стены скобе, скрепив их замком. Затем вышел, и снаружи тоже щелкнул навесной замок.

Теперь-то Аданэй понял, почему эти тонкие рабские ошейники еще и такие свободные – вовсе не для того, чтобы не натирали шею, как он прежде думал, а для того, чтобы цепь свободно проходила. Ну или веревка.

В сердцах он потянул и дернул за цепь, и металлические звенья противно лязгнули.

«Сожри Ханке эту иллиринскую шлюху! – мысленно обругал Аданэй царицу. – Посадила на привязь, как паршивого пса!»

Зная, что его должны высечь, но не зная когда, он с ужасом прислушивался к доносящимся из-за двери звукам: палач мог прийти в любую минуту.

Главное, чего Аданэй не понимал, так это зачем царица сначала его отпустила, а потом, когда он успокоился и уже решил, что спасен, велела подвергнуть мучительному и унизительному наказанию. Чтобы поиздеваться? Или это Рэме что-то ей наплела? С нее станется. Мерзавка как раз угрожала ему карой, когда он встретил ее в коридоре. Ему стоило отнестись к этому серьезнее. Хотя, с другой стороны, это ничего бы не изменило, ведь в тот момент он уже вряд ли мог на что-то повлиять.

Аданэю захотелось встать и пройтись по каморке, чтобы хоть немного сбросить напряжение и согреться, но даже чтобы просто подняться на ноги, ему пришлось сильно приблизиться к стене, иначе цепь не давала распрямиться. Тут не походишь…

Он сознавал, что это не худшее положение из тех, в которых он оказывался со времени поединка с Элимером, но легче от этого не становилось. К этому, наверное, невозможно привыкнуть, и он и сейчас, как раньше, испытывал все тот же страх, те же злость и уныние, смешанные с надеждой.

Аданэй опустился на соломенную подстилку, которая хоть как-то защищала от исходящего от пола холода, и постарался уснуть. Естественно, ему это не удалось. Оставалось сидеть здесь в тягучем ожидании, и хорошо бы палач пришел побыстрее, думал он: раз эта оскорбительная порка неминуема, то пусть уже случится.

Тем не менее, когда спустя несколько часов палач – высокий мощный парень с кнутом в руках – и впрямь явился, Аданэй вздрогнул и отполз к стене. Не говоря ни слова, здоровяк отсоединил цепь от скобы и, накрутив ее на руку, потащил его за собой и вывел через один из черных ходов на небольшую огороженную площадку до боли знакомого вида. Посреди нее торчали несколько столбов со скобами, крюками и обрывками веревок. Гадать об их предназначении не приходилось, хотя сейчас никто не был здесь привязан.

Тонкая, седая в сумерках пыль, густым слоем покрывавшая площадку, вздымалась вверх и медленно оседала под ногами палача и самого Аданэя.

«Наверное, не очень хорошо впитывает кровь», – невольно подумал он.

Палач заставил его снять тунику – конечно, зачем портить дорогую ткань, – затем привязал его руки к столбу веревками, будто одной цепи было недостаточно: ее он тоже обмотал вокруг столба.

– Двадцать ударов, – озвучил детина.

Аданэй содрогнулся: кнут – это не хлыст и не розги, столько ударов могут и убить. Неужели Ниррас это допустит? Или он даже не знает ничего об этом наказании?

Палач размахнулся – широко, с оттягом – и кнут свистнул, обрушившись на спину, сдирая с нее лоскут кожи. В момент первого удара Аданэя придавило к столбу с такой силой, что, казалось, ребра затрещали. Из груди вырвался хриплый вопль, ноги подкосились, он повис на веревках и цепи и упал бы, не будь привязан. Если и следующие удары будут такие же, то двадцати ему точно не пережить.

Палач размахнулся снова, и снова ударил. Рвущая, рассекающая, пронзающая боль разливалась по всему телу, перед помутневшим взглядом кружились темные пятна.

На третьем ударе Аданэй едва не потерял сознание – и пожалел, что не потерял. Он видел краем глаза, как его кровь разлетается брызгами, окрашивая серую пыль в алый. Если его спина еще не превратилась в сплошное месиво, если там остался хоть один целый клочок, если ребра еще не переломаны, то на четвертом ударе все это неминуемо случится. Аданэй то ли почувствовал, то ли услышал, как палач позади него опять размахнулся. Еще миг – и кнут снова взвизгнет, рассекая воздух и ломая тело.

– Довольно! Остановись! – прозвучало вдруг откуда-то слева, и он узнал голос Вильдэрина. – Немедленно отвяжи его! Это приказ царицы.

***

Пять советников смотрели на Лиммену так, словно ждали от нее ответа. Царица поняла, что отвлеклась на Латтору и прослушала последнюю фразу Нирраса, хотя он сидел за столом по левую руку от нее, совсем близко, и говорил довольно громко.

Неудивительно: совет длился уже два с лишним часа, а она в последнее время утомлялась все быстрее, и ей становилось все сложнее сосредотачиваться. Вот и сейчас хотелось встать, уйти в свои покои и там или уснуть, или в безмятежности и уюте провести немного времени с дочерью. Радовало, что на протяжении совета Латтора пока что вела себя на удивление здраво – насколько это вообще возможно для ее несмышленой, но любимой девочки. По крайней мере, сидела спокойно, с серьезным лицом, не пыталась вставить какую-нибудь ерунду или улизнуть из залы собраний. Правда, такая видимая сдержанность значила только то, что Латтора чем-то опечалена и страдает от дурного настроения. В любое иное время с губ дочери не сходила улыбка, а с языка срывались веселые глупости. Останься сейчас Лиммена с ней наедине, то попыталась бы выяснить, что так огорчило ее девочку, и, несомненно, тотчас развеяла бы ее печали. Но сейчас царица не могла себе этого позволить.