– Конечно, Великая, – поклонился Айн, наконец-то произнеся те слова, которые она хотела услышать от него намного раньше.
– Все, ступай! – махнула Лиммена рукой, и степняк, снова поклонившись, попятился к выходу.
Аданэю казалось, что он идет по натянутому над пропастью канату.
С одной стороны, ни в коем случае нельзя было подчиняться унизительному приказу, иначе Лиммена никогда не посмотрит на него как на знатного, пусть и пленного вельможу – а это, как ни крути, едва ли не единственное его преимущество перед Вильдэрином. И если он его не использует, то царица вряд ли заинтересуется им как мужчиной.
С другой стороны, важно было не переусердствовать в неповиновении, чтобы не разгневать царицу по-настоящему. Иначе неизвестно, чем это обернется. Элимеру она, конечно, его не выдаст и не казнит – Ниррас не позволит, что-нибудь да придумает. Да и сама она достаточно умна, чтобы не отказываться от человека, способного поделиться сведениями об ее главном враге. Но вот сослать его вниз, подальше от своего любимца, к остальным рабам, она вполне может.
Один неверный шаг мог все испортить, но, похоже, Аданэю удалось удержаться на грани. Царица рассердилась, но не слишком: куда сильнее, как ему показалось, были ее любопытство и удивление. Она смотрела на него, как на гостя из иного мира, которым он отчасти и являлся.
Правители и знать Иллирина и Отерхейна почти не взаимодействовали друг с другом лично, а потому зачастую находились в плену собственных представлений и предубеждений, основанных на донесениях лазутчиков и чиновников. Так, иллиринцы считали отерхейнцев отсталыми дикарями, полукочевниками, только недавно освоившими письменность. Отерхейнцы же полагали, что иллиринцы народ изнеженный, слабый, разбалованный богатством и погрязший в разврате. И те, и другие в основном ошибались, хотя разница между двумя народами и впрямь была велика. Потому-то Лиммена и смотрела на Айна с тем любопытством, с каким смотрят на диковинное животное. По крайней мере, именно так Аданэй расценил ее взгляд.
Когда он вышел от царицы – не наказанный, отпущенный – то за спиной будто крылья выросли от радости. Казалось, что ему помогают сами боги. Губы расплывались в улыбке, на плечи навалилась приятная тяжесть облегчения.
Он отошел от покоев правительницы на несколько десятков шагов, все еще испытывая головокружительную радость, и как раз в эту минуту столкнулся с Рэме и услышал ее отвратительно-приторный голосок:
– Ты выглядишь таким счастливым, Айн. Что-то случилось? Неужели Великая была настолько милостива, что пощадила тебя?
– Прекрати! – отмахнулся он, норовя продолжить путь.
Но Рэме не была бы собой, если бы позволила ему это сделать.
– Или она просто отложила наказание? Я могу у нее поинтересоваться, хочешь?
– А за что ей меня наказывать? – буркнул Аданэй, прикидывая, знает ли Рэме о его лжи и если да, то кто ей сказал: Вильдэрин или сама царица.
– Дай подумать… Например, за твою дерзость на празднике. – Она приблизилась к нему почти вплотную и ткнула пальцем в грудь. – Или за твой обман. Не забывай, что я близка к Великой и многое узнаю одной из первых.
«Значит, царица сказала. Ну или эта мерзавка сама подслушала».
– Хорошо, Рэме, – вздохнул он, как бы признавая поражение. – Ты права. Великая действительно хотела меня наказать. Знаешь как? Тобой. Это ты должна была стать моим наказанием. Но, к счастью, повелительница решила, что такая кара чересчур жестока, по-настоящему ужасна. – Он наклонился к лицу служанки и доверительно понизил голос: – Тебя и врагу не пожелаешь, девочка. Владычица тоже это понимает, вот и проявила ко мне сострадание. Хотя, может, какому-нибудь уродливому старику ты и подошла бы…
Глаза Рэме сверкнули, как острые льдинки, но язык по-прежнему источал мед:
– Да ты любимец удачи, Айн, раз принимаешь меня за страшнейшую кару. Ведь это означает, что ты никогда не ведал кары настоящей. О, я буду молить всеблагую Мааллису, чтобы ты и впредь ее не изведал. Хотя как знать, как знать, что ждет тебя в будущем…
Она елейно улыбнулась и ушла по коридору к покоям повелительницы.
Аданэй не сомневался, что мерзавка задумала какую-то гадость, она уже пыталась вредить ему по мелочи: то передаст несуществующий приказ, то «случайно» запрет дверь купальни, когда он там. Правда, до сих пор серьезных неприятностей ее мстительные проделки не доставляли, хотя и причиняли некоторые неудобства и вызывали досаду. Судя по всему, у девушки просто не хватало власти и возможностей, чтобы отомстить по-крупному, иначе она несомненно уже сделала бы это.
Хмуро глянув вслед уходящей Рэме, Аданэй отправился к себе. Приподнятое настроение улетучилось.
***
Две верные молчаливые служанки, Зияна и Танис, помогли царице переодеться. Вместо утреннего платья, светлого и легкого, ее облачили в тяжелое одеяние из красно-золотой парчи, обнаженные руки увили спиральными браслетами с крошечной рубиновой змейкой у запястья. В ушах покачивались такие же, с рубинами, серьги, а на пальцах сверкали перстни.
Это перед рабом Лиммена могла предстать в незатейливой одежде, простых украшениях и с незамысловатой прической, сейчас же она собиралась в залу собраний. В полдень там должен был состояться военный совет во главе с Ниррасом.
Зияна и Танис быстро управились и вышли, и сразу после них на пороге спальни появилась Рэме. Она встала позади скамьи у зеркала, где сидела Лиммена, и быстрыми пальцами расплела две ее косы, чтобы сделать прическу, подходящую для встречи с высокородными подданными.
Заниматься своими волосами царица доверяла только ей, любимой служанке, и обычно расслаблялась и закрывала глаза под ее сноровистыми руками и приятными прикосновениями. Но не сегодня. Из головы все еще не уходил разговор с Айном, царица все еще размышляла, как бы ловчее использовать его былое положение в отерхейнском высоком обществе. Словно отвечая ее мыслям, Рэме осторожно спросила:
– Моя владычица, тебя кто-то расстроил? Ты как будто чем-то обеспокоена.
– Немного… Хотя скорее озадачена. Что, так заметно?
– Нет. Просто я вижу тебя каждый день, Великая, и очень люблю тебя, поэтому подмечаю всякие мелочи.
– Я тоже люблю тебя, милая, – улыбнулась Лиммена.
– Я встретила Айна, когда он выходил из твоих покоев. Надеюсь, это не он тебя огорчил? Иногда этот парень бывает несносным.
– Не настолько, чтобы я огорчилась. Всего лишь немного озаботилась.
– Даже если он доставил тебе всего пару неприятных минут, это уже слишком много, Великая, – вздохнула служанка.
– Если при этом он все-таки окажется полезен, то как-нибудь я эти две минуты перетерплю.
– А, так вот что он имел в виду! – воскликнула Рэме, округлив глаза, и даже руки ее замерли.
– А что он имел в виду? – спросила царица, одновременно жестом давая понять, чтобы девушка пришла в себя и не медлила с прической.
– Он сказал, что ты ни за что его не накажешь, потому что он тебе очень важен и нужен, он для тебя очень полезен, и ты прекрасно об этом знаешь.
– Вот как? А с чего это у вас вообще зашел такой разговор?
– Ох, Великая, да это все мой проклятый язык, – покаялась девушка. – Надеюсь, ты меня за это извинишь. Айн шел по коридору уж больно счастливый, вот я и спросила, чему это он так радуется... Ну да, признаю, с издевкой спросила, ты же меня знаешь... Он огрызнулся, а я сказала, что таких грубых и дерзких неплохо бы отхлестать хворостиной. Он ответил, что это не мне решать, а я ему напомнила, что он и господам дерзил, еще тогда. Ну и вот, слово за слово… и потом он и выдал ту фразу.
Лиммена промолчала, наблюдая в зеркало, как Рэме обвивает множество тонких кос вокруг ее головы, а остальные волосы собирает в пышный узел высоко на затылке, украшает его спицами, шпильками и заколками.
Если что и осталось у Лиммены на память из юности, так это густые блестящие волосы, в которых было еще не так много седины. А вот свет глаз, гладкость кожи и привлекательные округлости тела похитила болезнь, унесли прожитые года. Особенно заметным это становилось рядом с юной служанкой, чья белая кожа сияла, глаза лучились, а движения казались легкими и будто невесомыми. Впрочем, царица знала, что за этой нежной хрупкой красотой скрывался расчетливый мстительный ум, и когда-то именно он стал одной из причин, по которой она приблизила девушку к себе.
