– И оказался настолько везучим, что сразу же попал в услужение к снисходительному и великодушному Вильдэрину, – протянула царица, глядя на него с хладнокровной усмешкой. – Хочешь сказать, то была случайность?

– Так и есть, Великая! – пылко воскликнул Айн. – И я каждый день благодарю за нее богов! Вильдэрин по случайности на меня наткнулся, и я тогда понятия не имел, кто он такой.

– И как же так вышло, что ты, бывший отерхейнский сотник и настолько брыкливый раб, что от тебя постоянно избавлялись господа, вдруг с такой легкостью начал прислуживать другому рабу?

Айн нахмурился, потер бронзовый ошейник, затем ответил:

– Я начинал служить с тяжелым сердцем, не с легкостью. Но Вильдэрин всегда был добр и терпелив со мной и относился с пониманием…

– О да, это он умеет, – обронила царица.

– Ну и к тому же, ко времени, когда я попал к нему, я уже… как бы это сказать… немного пообтесался.

– Недостаточно. Я бы на его месте точно отправила тебя с глаз долой, невзирая на все твои слезливые рассказы.

Айн ничего ей на это не ответил, но вообще-то нельзя было сказать, что Лиммену совсем уж не проняла его история. В конце концов, она представляла, что такое потерять сразу всех родных: ей было чуть больше двадцати, когда родителей и брата с сестрой унесла оспа. Но Лиммену хотя бы маленькая дочка утешала, а у этого Айна совсем никого не осталось. Однако все это не служило поводом проявлять к нему снисхождение и сочувствие. Он нужен был для другой задачи, но для этого прежде должен был всецело предаться ей, покориться по-настоящему, а не только на словах.

– Ну и почему ты всем солгал? Ниррасу, мне, Вильдэрину и всем остальным?

– Сначала боялся, что меня выдадут Элимеру, а лучше уж рабство на чужбине, чем попасть в руки узурпатора живым. А потом… Потом поздно стало признаваться…

– А сейчас почему не боишься, что мы тебя выдадим?

Айн пожал плечами.

– Не знаю… Не то чтобы совсем не боюсь. Просто думаю, что Великой не будет от этого никакой выгоды.

– Но послушай, ведь прошел уже не один год, – вкрадчиво заговорила царица, желая проверить, так ли сильно он настроен против кхана, как утверждает. – Элимер давно подавил мятежи и казнил заговорщиков. Если ты сейчас вернешься в Отерхейн и покаешься, присягнешь ему в верности, то, может, он тебя простит? Если хорошо попросишь, то при некоторых условиях я могу отпустить тебя на родину.

Во взгляде Айна, обращенном на нее, полыхнула такая злоба, что Лиммена внутренне поежилась, хотя злоба эта и не была направлена на нее.

– Я ненавижу Элимера. Он лишил меня семьи и дома, он превратил меня в раба. Я не нуждаюсь в его прощении. Я ненавижу его и сам никогда не прощу. Я убью его однажды. Пусть я отерхейнец, но желаю его смерти крепче любого иллиринца.

Выслушав эту тираду, Лиммена некоторое время молчала, затем поднялась с кресла, спустилась с возвышения и приблизилась к невольнику, остановившись всего в шаге от него.

– Тогда, может быть, мы поможем друг другу одолеть общего врага. Но прежде тебе придется доказать мне свою полную преданность.

Она строго посмотрела ему в глаза, и он ответил ей таким же прямым взглядом.

– Ради этого я готов на все, Великая.

Его фразу можно было расценить и как готовность доказать свою преданность, и как готовность ко всему ради мести Элимеру. Вероятно, степняк намеренно построил ее так, чтобы допустить двоякое толкование.

Все-таки, невзирая на покорные речи, чувствовались в светловолосом красавце некая самоуверенность, заносчивость, которая едва заметно, но проявлялась в жестах, интонации, взгляде. Вильдэрин тоже умел, если надо, принять высокомерный вид, но только не с ней.

Прежде у Лиммены не было невольника из Отерхейна. Неудивительно: в последние десятилетия все те, кто осмеливался напасть на воинственную страну, терпели поражение, возвращаясь изрядно потрепанными. Бывало, конечно, что некоторые степняки все-таки оказывались в плену или рабстве, но вельмож отерхейнцы быстро выкупали или обменивали, а простолюдины попадали куда угодно, но никак не в царский дворец Иллирина: неотесанным варварам с грубоватой внешностью здесь точно было не место.

Айн, однако, отличался от тех отерхейнцев, которых Лиммена видела прежде. Слишком уж странная для дикаря внешность: золотые волосы, утонченные черты и необычайные глаза: светло-серые, почти прозрачные у зрачка и темно-синие по ободку радужки. Слишком приятный голос и изысканные для степняка повадки. Все еще по-юношески стройный, он казался сильным и пластичным. Не Вильдэрин, конечно, но все-таки иметь такого невольника во дворце было не стыдно. Этим, вероятно, и объяснялось, что сейчас он находился здесь, а не трудился где-нибудь на злаковых полях.

Однако Айн должен был раз и навсегда уяснить свое место. Это было важно и потому, что он бывший свободный господин, и потому, что отерхейнец. Лиммена никогда не сможет доверять такому человеку, если прежде он не проявит безусловную покорность.

Она решила начать с малого.

– Не так давно, Айн, ты осмелился мне перечить. Но ты это исправишь, правда? – Окинув его насмешливым взглядом, она вернулась в кресло и велела: – Ты предупредишь Вильдэрина и тотчас же отправишься к Рэме. Скажешь ей, что я послала тебя для нее, и проведешь с ней остаток дня и ночь таким образом, каким она пожелает. И сейчас я хочу услышать от тебя «конечно, Великая».

– Прости, Великая. Я не смогу исполнить этот приказ.

Лиммена сжала подлокотники кресла и подалась вперед.

– Я могу заставить.

Степняк недоуменно нахмурился.

– Извини, моя госпожа, но… как? Велишь связать и доставить в ее комнату?

– Почему бы и нет. – Она снова откинулась на спинку кресла. – Но если Рэме тебя не захочет, то я просто выдам тебя Элимеру.

– Великая! – выдохнул Айн. – Молю, выслушай меня!

Он снова рухнул на одно колено, и Лиммена милостиво кивнула: в конце концов, любопытно, что еще выдумал наглый дикарь.

– Моя владычица, я понимаю, что у тебя есть все основания не верить мне и требовать доказательств покорности! Но умоляю, не принуждай меня к этому! Я не смогу подчиниться, а ты не сумеешь мне этого простить! Ты можешь, конечно, выдать меня Элимеру, но что тебе это даст? Ведь это не заставит его покинуть захваченный Антурин или отступиться от желания овладеть Иллирином. Я же буду тебе куда полезнее здесь, я очень постараюсь быть настолько полезным, насколько возможно! – Он помедлил и неуверенно добавил: – Разве только у него в заложниках находится кто-то из иллиринской знати, тогда меня можно было бы обменять. Но я не слышал о таких людях.

Лиммена смотрела на него с видимым равнодушием, хотя в душе сплетались досада, раздражение, любопытство, азарт и здравый расчет.

– Какая длинная речь, – проронила она. – И все ради того, чтобы не достаться Рэме? Почему? Многие мечтали бы оказаться на твоем месте. Она молода, красива, умна, образованна, еще и близка ко мне, а значит, обладает некоторой властью. Вильдэрину же ты согласился служить.

– Да, но… не таким же образом, – пробормотал он и, кажется, изрядно смутился.

– Не таким, – согласилась Лиммена, не удержавшись от ехидной улыбки. – Ты не хочешь, чтобы я отдала тебя Рэме, потому что с тобой так поступали в публичном доме? И ты не хочешь повторения?

– Что? – он поднялся, растерянно воззрившись на Лиммену. – Это Вильдэрин сказал? Он не должен был…

– Конечно, должен, – отмахнулась царица, довольная, что попала в цель. Она наобум высказала предположение, что его непонятное сопротивление связано с воспоминаниями о доме развлечений, и угадала.

– Меня нельзя просто так… передавать… из рук в руки, – тихо, едва ли не шепотом произнес он, опустив глаза.

– Ну разумеется можно! – хохотнула Лиммена. – Ты же раб, а с рабами именно так и поступают. Но я позже решу, как с тобой быть. А пока… пока пусть остается как есть. В скором времени тебя допросит советник Ниррас, советую быть с ним предельно откровенным и рассказать все подробности об Отерхейне и не только, которые он только пожелает услышать.