Тщательно выверяя сказанное, стараясь казаться искренним, он поведал юноше всю ту историю, которую они придумали с Ниррасом и Гилларой. Вильдэрин слушал молча, когда же Аданэй закончил, сказал только:

– Понятно, – и снова замолчал.

– Как ты вообще узнал? – спросил Аданэй, чтобы возобновить разговор.

– Великая заметила, что твое поведение не соответствует твоим словам.

– А что не так с моим поведением?

Вильдерин глянул на него в насмешливом недоумении. Но хотя бы улыбка на губах появилась, пусть ее и сложно было назвать доброй.

– Ты что, правда не понимаешь? Вообще-то я в тот вечер сам должен был что-то заподозрить, но был настолько счастлив видеть Великую, что, кажется, никого, кроме нее, не замечал. Иначе, наверное, сделал бы выводы… Когда ты отказался подчиниться, то повел себя так вызывающе, как никогда не пришло бы в голову ни одному из тех, кто в рабстве с детства. Такие, как мы – как я, даже если и попытались бы возразить, то совсем по-другому, другими словами, с другой интонацией.

– И как бы ты это сказал на моем месте? – полюбопытствовал Аданэй.

– Не знаю наверняка, – пожал плечами юноша, – ведь я, к счастью, не был на твоем месте, меня не пытались кому-то передать или подарить… Но я точно выразился бы как-то иначе. Осторожнее. Чтобы мои слова походили на просьбу, а не на прекословие. Но я-то всегда был рабом и знаю, что таким, как мы, дозволено только просить. Не требовать. – Он криво усмехнулся. – Но ты другое дело, да? Тебе сложно смириться, что кто-то может распоряжаться тобой, не спрашивая твоего согласия.

– Сложно, – не стал спорить Аданэй, – но все-таки за несколько лет я немного привык. И дело не только в этом. Еще и в том, что тот разговор, когда Рэме, Уссанга и царица обсуждали, когда и кому меня передать… Это все очень напомнило мне время, проведенное в публичном доме. Мне до сих пор больно от тех воспоминаний, они меня преследуют, я мечтаю от них избавиться, но они все равно снятся мне в кошмарах! И тогда я просыпаюсь и долго не могу снова заснуть. А тут вдруг этот разговор... и я как будто снова вернулся туда.

– О, Айн, что же там с тобой творили?! – сочувственно воскликнул Вильдэрин. – Даже не представляю!

– Всё ты представляешь! – огрызнулся Аданэй, посмотрев на него в упор, но тут же отвел взгляд и смягчил свой ответ горькой усмешкой. – Что, по-твоему, творят в публичных домах? То и творили. Или ты жаждешь покопаться в подробностях?

– Нет, нет конечно! – замотал головой смутившийся юноша. – Я даже и не думал.

Аданэй вздохнул с облегчением: кажется, ему удалось сыграть на сострадательности Вильдэрина, а потом заставить его испытать неловкость за собственные слова. Теперь он вряд ли прогонит своего слугу Айна и, вероятно, скоро перестанет злиться, если уже не перестал. Гадко, конечно, и скверно пользоваться его отзывчивостью, но ведь Аданэй заранее знал, что на этом пути придется лицемерить, лгать и даже предавать. Так что поздно раскаиваться.

Несколько минут они оба молчали, смотря в разные стороны. Наконец Вильдэрин сказал:

– Айн, если тебе не сложно, то спустись в купальни и распорядись, чтобы к вечеру их для меня приготовили.

– Конечно, с радостью.

«Я прощаю тебя» и «Спасибо» – означали это поручение и этот ответ, и Вильдэрин с Аданэем оба это понимали.

***

Айн стоял во внешних – приемных – покоях с видом настороженным и заинтересованным. Хотя смотрел он, как и положено, в пол, страха, который Лиммена думала увидеть, на его лице не было.

Она молчала, выжидая. От стены к столу прожужжала быстрая муха, уселась на заляпанный воском канделябр. Проследив за ее полетом, царица перевела взгляд на огромное витражное окно, откуда, преломляясь, падали утренние лучи, играя золотом в длинных волосах невольника и рассекая пополам темную скамейку, где обычно сидели посетители и просители.

– Подойди ближе.

Раб приблизился к резному креслу на возвышении, где она сидела, но сделал это слишком расслабленно, недостаточно робко и смиренно. Это вызвало у Лиммены неясное поначалу раздражение, хотя стоило ей задать себе вопрос о его причине, и тут же все стало ясно. Ведь если она не ошиблась, то перед ней стоял не просто раб, а вельможа из Отерхейна, а значит, ее враг. Это сейчас степняк утратил силу и власть, а прежде наверняка, как и прочая тамошняя знать, с алчностью хищника зарился на иллиринские земли и богатства, жаждая их заполучить.

– На колени! – велела царица.

Раб послушался, но снова не так, как ей бы хотелось. Вместо того чтобы пасть на колени, он преклонил колено. Одно. Как делают и благородные иллиринцы. Но если она вздумает его сейчас отчитывать и поправлять, то сама будет выглядеть глупо: правительница, укрощающая невольника – какая пошлость!

– Теперь отвечай: кто ты? – спросила Лиммена.

– Мое имя Айн, и ныне я твой раб, владычица, – ответил он, чуть склонив голову. Светлые пряди упали на лицо, скрыв его на несколько мгновений: ей отчего-то подумалось, что таким образом он спрятал насмешку во взгляде. Но вот отерхейнец снова поднял голову, посмотрев ей прямо в глаза. – Но Великая ведь спрашивала не об этом? Тогда о чем?

– В тебе слишком много спеси, – процедила Лиммена. – И как только Вильдэрин тебя терпит?

– Наверное, с трудом. И я очень благодарен ему за это.

– Еще бы ты не был благодарен, – фыркнула она и вновь приняла суровый вид. – Рассказывай, кем ты был там, в Отерхейне. И да, можешь подняться, – смилостивилась она, сопроводив свои слова легким движением пальцев, лежащих на подлокотнике кресла. – Довольно пресмыкаться.

Айн не только встал, но еще и шагнул вперед, так что ей пришлось вытянуть руку в запрещающем жесте. Видит великий Суурриз, повелевающий солнцем и небесами, этот дикарь испытывал ее терпение!

– Великая, вероятно, поняла, что прежде я слукавил, говоря о своем прошлом?

– Слукавил? Да нет, ты попросту солгал.

– Прости, моя владычица. Конечно, так и есть, – с виноватым видом вздохнул Айн.

С притворно виноватым, мысленно отметила Лиммена. Она не сомневалась, что если степняк из-за чего-то и раскаивался, то лишь из-за того, что его ложь вскрылась.

– В этот раз я желаю услышать правду, и моли всех богов, чтобы я тебе поверила.

– Я больше не солгу тебе ни единым словом, Великая, – с убежденностью сказал он и, немного помедлив, заговорил снова: – Когда-то меня звали Айн из рода Улгру, моя владычица. Мой отец был одним из младших советников кхана Сеудира по торговым делам. Мой старший брат – его наследник – служил в казначействе. Мне как младшему в семье полагалось посвятить себя воинскому делу, и несколько лет я водил конную сотню.

– И как же ты из отерхейнского сотника превратился в раба?

– После смерти нашего повелителя, кхана Сеудира, власть захватил его сын Элимер. Я и моя семья, как и многие другие благородные вельможи, воспротивились этому. Мы поддерживали другого наследника, кханади Аданэя, но Элимер убил и своего брата, и почти всех его сторонников. И всю мою семью тоже... даже мою безобидную маму. – Айн прикусил губу и на миг зажмурился, будто пытаясь совладать с чувствами. – Мне удалось скрыться и бежать. Я бежал на юго-восток, в Эхаскию, но в Ничейных землях нарвался на разбойников. Насмешка Ханке-плута, не иначе, что они продали меня в ту самую Эхаскию, куда я так стремился, – он усмехнулся. – Но там я не задержался. Очень скоро человек, который меня купил, решил, что с таким брыкливым рабом слишком уж много возни и никакого проку, поэтому продал меня перекупщикам.

– Прекрасно его понимаю! – ухмыльнулась Лиммена. – Однако продолжай.

– Да на этом, в общем-то, история почти заканчивается. Меня отправили в Эшмир, и там тоже несколько раз перепродавали. В разные места, разным людям. Предпоследним из покупателей стал иллиринский купец, господин Гуизар, он и привез меня сюда. А потом господин Ниррас выкупил. Так я и очутился в твоем дворце, Великая.