Аданэй беспокоился, как бы теперь, когда Вильдэрин зачем-то вернулся жить в невольничью залу, ему не пришлось столкнуться с мелкой местью своих давних приятелей. Как знать, может, он ежедневно встречает их злорадство, насмешки и издевки.
Выяснять, так ли это, у самого юноши Аданэй не стал – тот предсказуемо избегал своего бывшего слугу, и увидеться с ним не получалось. Но у Уиргена он решил поинтересовался.
Надсмотрщик, завидев Аданэя, поклонился. Вообще-то иные из свободных прислужников, не говоря уже о рабах, тоже начали ему не так давно кланяться. Но только светлобородый великан Уирген делал это настолько непринужденно, словно бы такое действие его ничуть не смущало, не принижало и казалось чем-то естественным. Прежде он точно так же вел себя с Вильдэрином.
– Не волнуйся, Айн, – заверил надзиратель, выслушав его вопросы, – он неплохо себя здесь чувствует… Ну, насколько это вообще возможно, когда болит сердце, – уточнил он. – Я отправил его в книгохранилище переписывать рукописи, он это дело любит. Выбирается оттуда только поесть и поспать, зато хоть мысли чем-то заняты. Чем-то другим… Ну и, ты же знаешь, к нему невозможно относиться совсем уж плохо, так что никто здесь его особо не задевает, если ты об этом. Да я бы и не позволил.
У Аданэя не было причин сомневаться в словах главного надзирателя. Уирген, несмотря на свое вечное ворчание и угрозы отправить «рабов-дармоедов» на скотный двор, кажется, вполне искренне заботился о своих подопечных. Как это ни странно. Принято считать, что надсмотрщиками зачастую становятся люди жестокие и охочие до власти, но к Уиргену это не относилось. Удивительно, как он вообще оказался в этой роли.
Самого Вильдэрина за минувший месяц Аданэю удалось увидеть вблизи всего дважды, и оба раза на нижнем этаже: на террасе, с которой тот ушел сразу же, как только завидел своего бывшего слугу, и в одном из коридоров, соединявших части дворца. Юноша, как и положено, кивнул в знак приветствия и прошел мимо Аданэя с непроницаемым выражением лица.
Впрочем, в таком поведении не было неожиданности. Еще тогда, вернувшись в его покои после того, как оттуда вышла Лиммена, Аданэй понял, как Вильдэрин станет вести себя с ним в дальнейшем. Он думал, что столкнется с ненавистью и презрением – а столкнулся с видимым безразличием. Думал, что Вильдэрин набросится на него с обвинениями – а тот спросил, не попадался ли Айну на глаза его костяной, с бирюзой гребень.
Аданэй как сейчас это помнил. Когда он вошел в комнату, юноша едва бросил на него равнодушный взгляд и продолжил что-то искать, открывая шкатулки, рыская на полках, отодвигая и переворачивая подушки на полу.
– Вильдэрин, – заговорил Аданэй, понимая, что юноша уже все знает, – я очень виноват перед тобой… Если бы я только мог хоть чем-то…
– Тебе не попадался мой костяной гребень с бирюзой? – совершенно будничным тоном спросил юноша, прерывая его. – Не могу найти.
Аданэй пропустил этот его вопрос мимо ушей, ведь куда важнее было как-то объяснить ему все, оправдаться, покаяться и, может, получить порцию гнева в качестве заслуженного наказания. И даже если бы юноша его ударил, было бы неплохо. Аданэй покорно стерпел бы его ярость и тем самым искупил какую-то часть своей вины.
– Вильдэрин, я понимаю, ты не простишь меня, но… но я все равно должен сказать: меньше всего на свете я хотел причинить тебе боль! Честное слово, я желал тебе только добра, и если бы я сейчас мог…
– Айн, я спросил, не видел ли ты мой гребень. Я не спрашивал, чего ты хотел, а чего нет, – откликнулся юноша, окинув его своим известным ледяным взглядом.
– Давно уже не видел…
– Куда же он мог запропаститься?.. – пробормотал Вильдэрин и продолжил поиски.
С того дня минул почти месяц, к Иллирину подкрадывалась зима, но, кроме тех двух раз, Аданэй больше не видел юношу и почти не слышал о нем.
В коридорах и переходах дворца становилось прохладно, и шелковые безрукавки, легчайшие туники и шальвары мужчин, как и воздушные струящиеся платья женщин сменились одеждой более закрытой, из более тяжелых тканей.
Каково же было удивление Аданэя, когда в один из предзимних дней он обнаружил Вильдэрина хоть и одетым более-менее тепло, но сидящим на ледяном мраморном полу и прислонившимся к холодной стене напротив своей любимой статуи. Уже потом Аданэй увидел, что сидел-то он на тонкой войлочной накидке, но при первом взгляде это было сложно заметить.
Вильдэрин смотрел на лицо юного пленника и на его связанные руки с выражением задумчивым, печальным и зачарованным, как и всегда раньше, когда приходил к этой скульптуре. Вокруг никого больше не было, и Аданэй решился заговорить.
– Вильдэрин, – позвал он.
Юноша встрепенулся, и все чувства с его лица тотчас испарились – сползли, подобно змеиной коже. Он поднялся и сказал:
– Я уже собирался уходить.
Он и правда двинулся прочь, но сейчас Аданэй просто не мог ему этого позволить. Недосказанность и незавершенность так и жгли изнутри.
– Ты говорил, что у нее есть своя история, у этой статуи, – ляпнул он первое, что пришло на ум. – Обещал как-нибудь рассказать ее, но так и не рассказал.
Вильдэрин медленно обернулся и наконец-то посмотрел на него хоть с каким-то выражением, кроме безразличия. Это было выражение насмешливого удивления, будто бы он услышал слова какого-то дурачка, но Аданэй был рад и этому.
– Ты серьезно, Айн? Я обещал? Ты мне тоже много чего обещал… – Он помолчал, затем усмехнулся. – А что касается истории… Знаешь, ты можешь сам отыскать того скульптора и расспросить о ней. Уверен, Великая отпустит тебя на поиски. Он еще жив и вроде даже не слишком стар. Правда, говорят, свихнулся. – Вильдэрин покрутил пальцами у виска. – И я не знаю ни его имени, ни где он живет. Вот ты и выясни, а потом мне расскажешь.
И он снова развернулся, чтобы уйти.
– Вильдэрин, подожди! – крикнул Аданэй и даже оббежал его, чтобы задержать. – Я понимаю, ты меня ненавидишь, но…
– Нет, ты не понимаешь, – с нажимом произнес юноша. – И не смей утверждать, что понимаешь. Я сейчас скажу тебе это один раз, и надеюсь, что после этого ты оставишь меня в покое. – Он вздохнул, ненадолго прикрыл глаза, затем открыл и продолжил все так же неторопливо, выделяя едва ли не каждое слово: – У меня нет к тебе ненависти. Но я не верю тебе больше. Ни единому слову. И я очень злюсь. На тебя, потому что ты мне лгал и ты меня предал. На себя, потому что доверял тебе, как дурак. И даже на нее злюсь. За то, что она так легко от меня отказалась. А еще мне очень-очень больно. И мне больно видеть тебя и больно говорить с тобой. И поэтому я не хочу тебя видеть. И говорить не хочу. И если ты правда желаешь мне добра, то, прошу, не надо искать встречи. И прекрати расспрашивать обо мне Уиргена. Пожалуйста.
Аданэй помолчал, не зная, что сказать. Наконец еле-еле выдохнул:
– Хорошо…
– Спасибо, – бросил Вильдерин и пошел дальше по коридору, но вдруг остановился, повернулся, указал на статую. – Чтоб уж у тебя точно больше не нашлось повода заговорить со мной… – он скривил губы в пренебрежительной усмешке. – Этот юноша был рабом в доме скульптора, а точнее, в доме его родителей. Скульптор любил этого невольника, но родители его продали. Каким-то ужасным людям, – Вильдэрин говорил невозмутимым, лишенным эмоций голосом, словно зачитывая казенный отчет. Как будто и впрямь решил рассказать обещанную историю лишь для того, чтобы Аданэй наконец от него отстал. – Тот ваятель не смог этому помешать и потом долго искал его и даже нашел, но спасти не успел. Его убили чуть ли не у него на глазах. Спустя еще несколько лет тот скульптор по памяти изваял своего друга, запечатлел в бронзе последний миг его жизни. И после этого помрачился рассудком. Ему казалось, что юноша все еще жив, и он всё искал его, и искал, и искал, и каждый раз пытался спасти. Такой мне рассказала эту историю царевна Аззира, но я не знаю, правда ли всё это. Может, царевна и вовсе ее сочинила, – он пожал плечами. – Иногда она любила придумывать всякое...
