На этом, больше не останавливаясь, Вильдэрин ушел, стремительно и как всегда легко ступая, расправив плечи и надменно вскинув подбородок. Аданэй сдержал обещание и не стал его задерживать.

***

Он проснулся от прикосновения к лицу влажных губ. Даже прежде чем распахнуть глаза, догадался: Лиммена. Так и оказалось. У царицы, разумеется, были ключи от его покоев, и теперь она сидела рядом с ним на ложе и смотрела ласковым взглядом. Комнату все еще окутывала серая мгла, а у стен лежали густые тени. Хотя сейчас, осенью, рассвет приходил позднее, чем прежде, все равно было понятно: утро еще слишком раннее. Наверное, Лиммене опять не спалось, она вообще плохо спала и часто просыпалась.

– Я тебя разбудила? – прошептала она. – Извини, сокровище мое, я не хотела. Просто зашла полюбоваться.

Аданэй привстал на ложе, потянулся ей навстречу.

– Ты же знаешь, тебе я всегда рад. Хоть днем, хоть ночью, хоть во сне.

Он погладил ее по щеке, глядя с обожанием, и поцеловал в губы. Что-что, а притворяться влюбленным Аданэй умел. Выучился еще в отрочестве, когда только-только начал использовать свою привлекательность и лукавить в отношениях с женщинами.

К сожалению, чтобы добиться от Лиммены большего, чем сейчас, недостаточно было ни его привлекательности, ни того, как убедительно он изображал любовь, ни того, что она сама страстно в него влюбилась. В конце концов, в Вильдэрина она тоже когда-то была влюблена. А до Вильдэрина – в неведомого Краммиса, а до него, вероятно, еще в кого-то, кого он уже и понаслышке не знал. Особым постоянством царица не отличалась, но хорошо хоть, что никогда не имела по несколько любовников одновременно, как иные господа, иначе это бы все усложнило. Но Аданэю в любом случае важно было добиться от нее всего прежде, чем она увлечется кем-то другим. Если увлечется.

Он, конечно, приложит все усилия, чтобы этого не случилось. Чтобы не повторить ошибку Вильдэрина, он даже взял себе в услужение не слишком сообразительного мальчишку пятнадцати лет, которого счел чересчур юным даже для Лиммены. Парфис – так его звали, был не из тех рабов, которые росли во дворце, его привезли откуда-то с севера, и он плохо говорил по-иллирински.

Ниррас тоже считал, что действовать надо быстро. Однажды даже пришел в его покои, чтобы поговорить об этом. Постучал, но Аданэй решил, что это снова надоедливый проситель, который приходил почти каждый день в одно время.

– Убирайся! – крикнул он.

В ответ с другой стороны двери раздалось насмешливое:

– Крайне неучтиво обращаться так к военному советнику. Открывай давай.

Аданэй поднялся и впустил его. Ниррас огляделся.

– Где твой малец?

– Сегодня он мне больше не понадобится, и я отправил его к Уиргену учить иллиринский. А то даже мне, чужестранцу, больно его слушать.

– Значит, можно говорить свободно. Но на всякий случай лучше не слишком громко, – буркнул советник и тяжело рухнул в широкое кресло посреди комнаты. – Хотя эти покои хорошие, безопасные.

– А ты не рискуешь, приходя сюда?

– Нет, – отмахнулся Ниррас. – Я уже несколько раз упоминал при ней, что надо бы мне как-нибудь с тобой пообщаться. Об Отерхейне, разумеется.

– Разумеется.

– Нам надо спешить. Когда она даст тебе свободу?

– Откуда же я знаю? Я еще не просил об этом.

– Так попроси. Или тебя устраивает просто нежиться в ее постели?

– Меня устроило бы просто жениться на ком надо, а не идти к этому окольными путями. И я тебе об этом уже говорил.

– А я тебе говорил, что либо ты слишком наивен, либо притворяешься. Она не может выдать свою племянницу, пусть и ненавистную, за безвестного раба. Или даже за известного раба. В отличие от нее самой, девочка все-таки член династии.

– Да понимаю я, – вздохнул Аданэй. – Но будет подозрительно, если я спустя всего месяц отношений заговорю о свободе. Конечно, я имею на нее некоторое влияние, но не преувеличиваю его. Может быть, ей должен намекнуть кто-то другой, не я? Может быть, ты?

– Я тоже не могу намекать на пустом месте. И конечно, в иное время я бы тебя не торопил... Но сейчас его мало осталось, этого времени. Лекари выглядят обеспокоенными. И если она умрет прежде, чем ты женишься – все получит ее дочь.

– Если ни я, ни ты не можем прямо попросить или намекнуть, тогда надо что-то придумать. Что-то другое.

И они придумали. Нужно было только подгадать момент.

– Тебя что-то тревожит, мой ясноглазый? – отвлекла царица от мыслей.

Если Вильдерин у нее обычно был «моя радость, мой хороший, мой нежный и мой красавец», то его она чаще называла своим солнечным возлюбленным, сокровищем, золотом и другими «сияющими» словами. Скорее всего, из-за светлых волос и глаз. По сути же между ее поведением с ним и поведением с бывшим любовником не улавливалось явных различий. Аданэя это не слишком-то радовало и даже немного уязвляло, все-таки в своей прежней жизни он привык быть для женщин кем-то особенным. Только вот в то время он и правда был особенным. Он же был наследником престола. А для царицы он всего лишь привлекательный невольник, хоть и благородного происхождения.

– Не то чтобы тревожит, родная, – ответил он. – Так, вспомнилось вдруг…

Что ему вспомнилось, он придумать не успел, поэтому не стал завершать фразу в надежде, что Лиммена не спросит. Но она спросила:

– Что вспомнилось?

– Да так… Я вчера видел Вильдэрина и немного поговорил с ним, – сорвалось с языка. Лучше уж это, чем упоминать о беседе с Ниррасом.

– А! Паршиво, не так ли? – с пониманием покивала она.

– Что, с тобой он тоже ведет себя, будто ты пустое место?

– Ну нет, конечно, он бы не посмел. Со мной он ведет себя так, как и должен вести себя идеально вышколенный невольник. Хотя это тоже не слишком-то приятно… Однако хватит о нем. – Она сжала руку Аданэя, повернула к себе раскрытой ладонью и поцеловала. – Давай лучше о тебе…

– Давай, – засмеялся он, увлекая ее с собой на ложе, хотя знал, что сейчас ничего не будет. Они просто поваляются в обнимку, ведь предаваться любовным утехам она предпочитала у себя и вечерами. – Я тебе снился сегодня?

– Как всегда, – подхватила она игру и прищурилась, поддразнивая его. – Но в этот раз ты был там не слишком хорош. Придется тебе постараться наяву, чтобы исправить мое впечатление.

Их воркование прервал Парфис, вошедший с чашей для умывания. Парнишка каждое утро, еще до рассвета, приносил в спальную комнату господина горячую, почти обжигающую воду, которая к пробуждению Аданэя как раз остывала и делалась приятно теплой. Сейчас Парфис не ожидал увидеть повелительницу, но не удивился, потому что наталкивался на нее здесь и до этого. Аккуратно отставив чашу на стол, он склонился в глубоком поклоне.

– О, мальчик, как хорошо, что ты здесь! – воскликнула Лиммена. – Сбегай на кухню и скажи, чтобы нам принесли белый чай. – Она повернулась к Аданэю. – Или ты, может, хочешь чего-нибудь другого?

– Нет, чай вполне подойдет.

Парнишка убежал, а Лиммена привалилась к плечу Аданэя и вздохнула, забыв прежний шутливый тон.

– На самом деле мне снился кошмар, он меня и разбудил. Мне снилась мертвая Латтора, и я там, во сне, откуда-то знала, что это проклятый отерхейнец, Элимер, убил ее. И теперь я очень боюсь, что вдруг этот сон был вещий…

Почти неосознанно Аданэй коснулся губами ее затылка и произнес:

– Ты много думаешь об Отерхейне и о кхане, и ты беспокоишься об Иллирине и о своей дочери, вот это все и проникает в твои сны, сплетается в них. Но не мучай себя. Ничего вещего в таких снах нет. Иллирин силен, Отерхейну пока не по зубам. И у вас есть время подготовиться к войне. А до того кхану нет смысла трогать твою дочь, ведь она ему пока что не угроза. Так зачем ему ее убивать?

– А разве ему нужен повод? Он даже родного брата не пощадил.

– Ну… там-то у него повод как раз таки имелся, – нехотя признал Аданэй: было непривычно говорить о себе со стороны. – Борьба за престол, знаешь ли.