Виктор отпил кофе, обвел взглядом девушек и продолжил:

— Давайте эту тему закроем. Да, у неё были любовники. Несколько.

— Да я слышала, — проворчала Юми.

— Но ей это не нравилось, — продолжал Виктор. — И тогда она выбрала самого статусного из тех, кто хорошо с ней обращался, и поссорила его с остальными.

— Умничка, — улыбнулась Иоланта. — Замечательная, умная кошечка…

— Это к истории, где зам начальника лаборатории из-за неё с кем-то подрался? — спросила Юми. — Я слушала, но не уловила, что это из-за кошки.

— А она об этом явно и не говорила, — подмигнул Виктор. — Но я уверен — её работа.

— Я немножко другого опасалась, — сказала Юми, глядя в кружку. — Сколько ей лет, по-вашему?

— Где-то за двадцать, явно, — ответила Иоланта.

— Студентки третьего курса не стареют никогда, — улыбнулся Виктор и отпил кофе.

— А сколько было, когда до неё дорвались эти фетишисты от науки?

— Ну, тут есть… странность, — вздохнул Виктор. — Я понял о чем ты. Но наша кошечка… не помнит себя в детстве. Вообще. Она всегда была такая, какая сейчас.

— Ну она что-то говорила про то, что болела и лежала в постели, — вспомнила Юми.

— Это и есть её самые старые воспоминания.

— То есть я невнимательно слушала?

— То есть ты стояла с офигевшими глазами и думала о своём, — Виктор отхлебнул кофе. — А что делала наша кошечка, когда лежала прикованной к постели? Смотрела фильмы. Читала книги, когда научилась читать. Играла в компьютерные игры. Причем ей подсовывали в основном "визуальные новеллы" со всяким неоднозначным моральным выбором. И постоянно люди к ней приходили, разговаривали…

Иоланта догадалась первой.

— То есть, — сказала она. — Кошку создали сразу во взрослом теле?

— Получается что так, — кивнул Виктор. — И потом, пока она лежала, под капельницами и аппаратами, скорее всего, ей формировали личность. Учили. Воспитывали.

— Как-то странно это, — задумалась Юми. — Если какой-то генной инженерией сделали "человека с кошачьими ушками и хвостом", то, по идее, на этом различия заканчиваются. А развиваться она будет так же, как люди. В инкубаторе, естественно, но эта технология уже давно известна, их еще до колонизации изобрели. А делать сразу взрослое тело бесполезно — человеческий мозг все равно должен развиваться. Детей воспитывают, учат всему, и это занимает кучу времени. Не думаю, что можно это сильно ускорить.

— И ты хочешь спросить, зачем они сами создали себе сложности? — кивнул Виктор.

— Мне тоже интересно, — добавила Иоланта.

— А я пока не готов ответить, — вздохнул Виктор и отпил кофе. — Мысль есть, и я её думаю. Но доказать ничего не могу, поэтому молчу.

— Профдеформация? — фыркнула Юми.

— Вроде того. Как разберусь — вы все узнаете.

***

Было у Вольфрама одно воспоминание. Знаковое. Он до сих пор не решил, как относиться к этому дню. С одной стороны, он сильно усложнил себе жизнь. С другой — возможно, это был его первый взрослый поступок. Для разменявшего не первую сотню лет — как-то поздновато. В любом случае, он ненавидел вспоминать этот день.

В городе стояла золотая осень. Ветер нес по улице яркие листья всех оттенков, от желтого до огненно-красного, сквозь редкие облака светило солнце, и было почти по-летнему тепло. Только прохладный ветер ближе к вечеру напоминал, что зима уже неизбежна. Но город, казалось, был рад любому времени года. Просторный, с широкими аллеями и домами не выше пяти этажей, он строился колонистами с нуля, по хорошему плану, в чистом поле. В те трудные, легендарные годы, когда люди только прибыли в новый мир, они верили, что на новом месте можно сразу сделать как надо — и города, и промышленность, и общество.

В тот день Вольфрама вызвали на заседание Комиссии. Специально уточнили, что одного. Это было странно. Обычно отдел — все кто не в командировках — приходил толпой. Те, кто не докладывал, просто сидели на местах для зрителей. Но сейчас был особый случай, и Вольфрам, увы, знал почему. Он посадил машину перед пирамидой Центральной Библиотеки и пошел пешком по осенним аллеям, в обход главного корпуса, к небольшой ротонде — круглому зданию с куполом, спрятанному в дальнем конце библиотечного парка. Сюда уже всех подряд не пускали. Охраны не было видно, но Вольфрам прекрасно знал, где она, кто там и сколько их.

"Что-то сегодня многолюдно", — подумал он.

Членов Комиссии и орду их помощников он в расчет не брал.

На массивных двустворчатых дверях висела табличка — "Заседание Комиссии по рекламациям, закрытый процесс". И всё, никого на входе. Обычно этого и не требовалось — посторонние здесь не ходят. И знают, что значит табличка. Так что первый пост охраны был за дверями. Двое в балаклавах, в бронежилетах и с дробовиками. И клерки с подносами, тоже двое. Оба сразу устремились к Вольфраму. Он, не замедляя шаг, прошел между ними, на ходу выхватил из-под плаща два пистолета и грохнул на подносы. Кто-то, кажется, даже "поблагодарил за сотрудничество", но Вольфрам не слушал. И не останавливаясь, вошел в главный зал ротонды.

Светлый полированный камень, много света, скамьи по кругу в несколько ярусов, и высокая трибуна, за которой сидит Комиссия. Смотреть приходилось снизу вверх, на трехметровую высоту. Докладчику не полагалось даже стула или конторки — стой посередине и чувствуй себя лицом подчиненным. Конечно, процедура не всегда была такой — прошлые поколения не так сильно любили церемонии.

Вольфрам остановился, убрал руки в карманы плаща и не удостоил Комиссию даже взглядом.

— Вижу, ты не в духе, — укоризненно сказал председатель.

— Экономлю время, — спокойно ответил Вольфрам.

— И, тем не менее, будь добр, доложись по форме. Не вся Комиссия в курсе дела.

— Ладно, — Вольфрам вынул руку из кармана и потер переносицу. — Докладываю. Группа "Отдела рекламаций", в составе одного корабля и трех специалистов, успешно пресекла запуск масштабных клинических испытаний медицинского препарата для "автоэволюции человека", или, если придерживаться корректной терминологии — для направленных мутаций, индуцированных внешней средой. Технология была изучена и признана опасной для человечества, в связи с чем были приняты меры. Опытное производство и лабораторная база — уничтожены, существующие наработки захвачены и переданы на изучение нашим ученым.

— Были переданы?

— Фактически — будут в ближайшее время.

— Но технология "опасна для человечества"? — продолжил председатель.

"Как будто ты сам не знаешь ответ", — мрачно подумал Вольфрам. Он чуял крючок, но пока не решил, что будет с ним делать.

— Исследование этически спорное, — наконец сказал он. — Поэтому лучше изучить чужие результаты, чем заниматься этим самим. Это стандартная методика в таких случаях.

— А если выяснится, что наши ученые уже занимались подобным? — спросил председатель.

— Значит, мы знаем, с чем имеем дело, — улыбнулся Вольфрам. — И решение прикрыть запрещенные исследования было правильным.

— Со словом "прикрыть" ты несколько перестарался, — проворчал председатель. — Горящий бронетранспортер замять будет очень сложно.

Члены комиссии заёрзали, стали напряженно переглядываться. Но молча — боялись что Вольфрам услышит. На самом деле ему было наплевать.

— Была угроза жизни и здоровью специалистов, — ответил он. — Впрочем, как и обычно. Ничего экстраординарного. Так что предлагаю… сразу перейти к сути обвинений.

И впервые поднял глаза к трибуне. Кое-кто в Комиссии ахнул и заёрзал, а председатель шумно откинулся на спинку стула. Потом взял себя в руки и снова наклонился вперед. Ему приходилось нависать над трибуной, чтобы хорошо видеть собеседника сверху вниз — Вольфрам нарочно подошел на пару шагов ближе, чем требовалось. Мелкая пакость, но не смог удержаться.

— Ну что ж, раз ты настаиваешь, — наконец ответил председатель. — Технология, пресечением которой ты занимался, первоначально была разработана у нас. Предсказана теоретически и в лабораторных условиях, испытана на препаратах тканей. Уже тогда её сочли "опасной для человечества", и все исследования прекратили. Хотя часть механизмов и теоретических выкладок сейчас входят в углубленную программу изучения биотехнологии.